Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон Страница 21

Дмитрий слушал, невольно представляя себе, как выглядела бы такая процессия — деревянный паланкин, покачивающийся на плечах бегущих людей, самураи по бокам с обнажёнными на треть мечами, длинная вереница слуг с флагами и поклажей, — и в этом образе было что-то настолько чуждое всему, к чему он привык, что на мгновение ему вновь показалось, будто он смотрит на экран телевизора, а не живёт внутри этой картины сам.

— А разве повозки с колёсами не используются для путешествий?— Удивлённо спросил он.

— Используются. Но это скорее привилегия, чем право. Япония — горная страна с дефицитом ровных пространств. Полноценной сети каменных дорог, способных выдерживать постоянный поток тяжелых телег, здесь практически нет. Деревянные колёса с железными ободами моментально разбивали бы грунтовые дороги и превращали их в месиво во время сезонов дождей. Поэтому сёгунат потребовал поддерживать дороги в идеальном состоянии для пеших процессий и вместо колёс ставка была сделана на вьючных лошадей и человеческую силу. Исключение сделано только для царственных особ, каким по статусу не положено касаться земли ногами. Для них предусмотрены богато украшенные повозки.— Ответил священник, отставив опустевшую чашку в сторону и заговорил о вещи, которая, по его словам, касалась Дмитрия напрямую, и которую следовало обсудить безотлагательно.

— Твоё имя, — сказал он, чуть склонив голову набок, — слишком трудно для здешнего слуха и произношения. Японцы не могут произнести звук «д» перед «м» так, как это делаете вы, русичи, и уж тем более не могут выговорить «Дмитрий» целиком, не сломав себе при этом язык. Я говорил об этом со старостой деревни и с Хаттори Кадзуо-сама. Отныне здесь тебя будут звать Дзимитори. Точнее Дзимитори-сан.

Дмитрий невольно усмехнулся такому превращению собственного имени, хотя усмешка эта была скорее горькой, чем весёлой, — будто вместе с именем у него отнимали ещё один, последний кусочек прежней жизни. Но священник, не заметив или сделав вид, что не заметил этой горечи, продолжал терпеливо объяснять:

— Приставка «сан», которую ты будешь слышать после своего нового имени, обязательна здесь так же, как поклон при встрече со старшим. Это знак уважения, и его добавляют к имени практически любого человека, который имеет право на само это имя — будь то самурай, ремесленник, торговец или священник, как я сам, ведь меня местные жители называют «Феррейра-сама» или иногда просто «падре-сама»— такую приставку добавляют при обращении простолюдина к человеку более высокого статуса. Ты теперь тоже обрёл право на имя, Дмитрий, и это немаловажно, поверь мне. Кстати, когда ты будешь обращаться к самураю или к любому человеку выше себя по положению, ты обязан прибавлять к его имени также приставку «сан», потому что назвать его просто по имени, без этой приставки, будет означать грубейшее оскорбление, за которое здесь без раздумий обнажают меч. Единственное исключение — если этот человек станет твоим близким другом и сам позволит тебе обращаться к нему без церемоний, но такое случается редко, и тебе лучше пока об этом не думать.

— А крестьяне? — спросил Дмитрий, вспомнив свои недавние размышления. — Они ведь имён не имеют?

— Ты правильно понял устройство здешнего мира, — кивнул священник с одобрением, будто учитель, довольный сообразительным учеником. — Простолюдины, крестьяне, рыбаки, водоносы — все те, кто стоит у самого подножия этой лестницы, — имён в привычном тебе смысле не носят. Их называют по роду занятий: «рыбак», «пахарь», «водонос», «плотник», если он ремесленник низшего разряда. Ты же, доказав своё мастерство, поднялся на ступень выше, туда, где находятся мастера-ремесленники, и потому получил право зваться собственным именем, пусть и звучащим теперь на японский манер. Крестьяне же будут звать тебя Дзимитори-сан и склоняться перед тобой при встрече ниже, чем перед равными себе — не потому что ты знатен, но потому что таково твоё новое, признанное здесь положение.

Дмитрий долго молчал после этих слов, глядя на свои огрубевшие, покрытые свежими мозолями ладони, будто пытаясь увидеть в них подтверждение сказанному. Странное, двойственное чувство поднималось где-то в груди — с одной стороны, ему было горько от того, с какой лёгкостью его собственное имя, данное его матерью при рождении в другой, невозможной уже стране, растворялось здесь, уступая место чужому, шершавому на слух звукосочетанию. Но с другой стороны, в этом новом имени была и своя правда: Дзимитори-сан был не тем растерянным, выброшенным океаном на скалы человеком, каким он казался неделю назад, а тем, кто уже начинал находить в этом чужом мире хоть какую-то опору, хоть какое-то место. В тот же вечер, когда Мидори принесла ему ужин, она положила рядом с подносом свёрток, отдельно завёрнутый в чистую льняную тряпицу, и жестами показала, чтобы он развернул его сам. Дмитрий развернул ткань и замер — внутри лежали его собственные джинсы и рубашка, в которых его выловило морем, теперь тщательно выстиранные, высушенные на солнце и даже, кажется, аккуратно расправленные, будто Мидори гладила их каким-то доступным ей способом. Он взял джинсы в руки, провёл пальцами по грубой синей ткани, по металлическим заклёпкам и молнии, которые здесь, среди циновок и бумажных стен, выглядели настолько инородно, настолько чужеродно, что у него на мгновение перехватило дыхание. Он представил себе, как выглядел бы, надев эту одежду посреди двора, среди людей в кимоно и соломенных сандалиях, — не просто как чужак, а как существо из другого мира, из будущего, которое пугало бы их куда сильнее, чем сейчас пугает его непонятный язык. Он свернул джинсы и рубашку обратно, аккуратно, будто пряча улику, и засунул свёрток в самый дальний угол, под циновку, туда, где его никто не найдёт случайно. Пусть эта одежда лежит там, подумал он, как памятник прежней жизни, как доказательство того, что всё это было на самом деле, а не привиделось ему в горячечном бреду после крушения самолёта. Носить её здесь он не станет — не только из-за того, какое впечатление она произведёт на местных жителей, но и потому, что за прошедшую неделю он с некоторым удивлением обнаружил, что просторное хлопковое кимоно и мешковатые штаны, которые дала ему Мидори, оказались куда удобнее для тяжёлой работы под жарким, влажным здешним солнцем — тело в них дышало, ткань не