Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов - Ли Ан Страница 20

В письме, приколотом к крышке сундука, сухо сообщается: «Для воспитанниц, если госпожа Клара сочтет уместным их присутствие на балу.»

— Мы поедем на бал? — Тесса начинает прыгать. — На настоящий бал? С танцами и музыкой?

Смотрю на их сияющие лица и понимаю — не могу их не взять. Они никогда не видели ничего подобного, и может, никогда не увидят.

— Марта, Роза и Тесса поедут со мной. Как мои компаньонки.

— А я? — Лили смотрит с такой надеждой, что сердце сжимается.

— Ты еще маленькая для таких балов, милая. Но ты будешь главной в замке, пока нас не будет.

— А я? — Тео явно борется между желанием поехать и пониманием, что это «девчачье» мероприятие.

— Тебе нужно присматривать за малышами. И за Стражем. Он к тебе привык.

Страж, услышав свое имя, подходит и тычется носом в руку Тео. Мальчик немного расслабляется.

— Ладно. Я главный защитник замка!

Следующие дни превращаются в безумие подготовки. Нужно научить девочек всему — как входить в карету (Тесса застревает юбками в дверце три раза подряд), как приседать в реверансе (Роза делает это идеально, Марта чуть скованно, Тесса падает), как держать веер (зачем вообще нужен веер?), как танцевать…

— Стоп. Вы не умеете танцевать?

Молчание. Даже Марта опускает глаза.

— Госпожа Агата говорила, что танцы — это баловство, — тихо поясняет Роза.

Конечно. Эта высохшая мумия и танцы запретила.

— Так. У нас неделя. Будем учиться.

Томас находит в музыкальной комнате старую флейту — чудом уцелевшую, хотя дерево потрескалось. Несколько нот фальшивят, но для наших целей сойдет.

— Откуда ты знаешь, как играть? — спрашиваю, когда он выводит первую мелодию.

— Дедушка Вилли учил. Говорил, при госпоже Маргарет тут настоящие балы были. В большом зале танцевали до утра.

Учимся в том самом большом зале. Пол каменный, холодный, наши шаги гулко отдаются от стен. Показываю основные движения вальса — то немногое, что помню из университетского курса бальных танцев. Господи, это было будто в прошлой жизни. Хотя это и правда была прошлая жизнь.

— Раз-два-три, раз-два-три, — считаю, кружась с Мартой. — Плавно, будто плывешь по воде.

Марта схватывает быстро — через час уже кружится сама, юбки летят колоколом. Роза следует за сестрой, повторяя каждое движение с механической точностью. А вот Тесса…

— Я опять наступила себе на подол! — она спотыкается, чуть не падает.

— Приподнимай юбку, когда идешь назад. Вот так, видишь?

— У меня руки заняты! Одна на вашем плече, другая в вашей руке! Мне нужна третья рука!

Томас, наигрывающий мелодию, фыркает от смеха. Даже всегда серьезная Марта прыскает в кулак.

К среде девочки уже сносно танцуют. Не идеально, но на провинциальном балу сойдет. Надеюсь.

Среда. Среда — день Отто.

Просыпаюсь рано, еще до рассвета. В животе — целый рой бабочек. Или пчел. Или целый улей разъяренных ос.

Надеваю серое платье — самое скромное, чтобы не… чтобы что? Чтобы он не подумал, что я наряжаюсь для него? Хотя розовое платье так и манит из шкафа…

Нет. Серое. Обычное. Рабочее.

БАМ-БАМ-БАМ!

Стук в ворота ровно в семь утра. Пунктуальный, как всегда.

Томас бежит открывать, а я почему-то прячусь на кухне. Режу хлеб к завтраку — руки предательски дрожат, и ломти получаются разной толщины.

— Госпожа Клара здесь? — голос Отто из коридора. Низкий, с той особенной хрипотцой, от которой мурашки бегут по спине.

— На кухне! — кричит Тесса прежде, чем я успеваю её остановить. — Она там хлеб режет! И покраснела, когда услышала, что вы пришли!

Убью её. Точно убью.

Отто появляется в дверях. В руках — сверток, завернутый в промасленную ткань. На щеке — след сажи, волосы уже растрепались, несколько прядей падают на лоб.

— Доброе утро, госпожа Клара.

— Доброе утро, Отто.

Смотрим друг на друга через всю кухню. Дети затихли, переводят взгляды с него на меня, как зрители на теннисном матче.

— Я… я принес кое-что. Для кухни. — Разворачивает сверток. — Новые ножи. И формы для выпечки, как вы просили.

— Госпожа Клара едет на бал! — Тесса не может удержаться. — На большой бал в замке герцога!

Отто замирает. Лицо становится непроницаемым, как маска.

— Вот как. Поздравляю, госпожа Клара. Надеюсь, бал пройдет… удачно.

В его голосе лед. Арктический, колючий лед.

— Это не то, что вы думаете…

— А что я думаю? — Он складывает инструменты обратно в сверток, движения резкие, отрывистые. — Что благородная дама едет на бал? Что всё идет как должно идти?

— Я не хочу ехать! Меня заставляют!

Он идет к двери, не оборачиваясь:

— Томас, пойдем. Работа ждет.

Весь день из кузницы доносится яростный перезвон металла. Отто работает как одержимый — молот поднимается и опускается в бешеном ритме, искры фонтаном вылетают из дверей. На обед не приходит. Даже воды не просит, хотя день жаркий.

К вечеру я не выдерживаю. Иду в кузницу с кувшином воды и куском хлеба с сыром.

Он стоит у наковальни, спиной ко мне. Рубашка насквозь мокрая от пота, прилипла к спине. Мышцы перекатываются под тканью при каждом ударе молота. На наковальне — подкова, уже остывшая, но он продолжает бить, будто пытается выковать из неё что-то иное.

— Отто.

Удар. Звон металла.

— Отто, пожалуйста.

Удар. Искры.

— Я принесла воду. И еду. Вы весь день не ели.

Он останавливается, но не оборачивается. Плечи поднимаются и опадают от тяжелого дыхания.

— Поставьте на верстак.

Ставлю. И не ухожу. Стою, смотрю на его спину, на темное пятно пота между лопаток, на то, как вздуваются мышцы на руках, когда он сжимает молот.

— Уходите, госпожа Клара.

— Нет.

Он оборачивается резко. Глаза темные, почти черные в полумраке кузницы. На лице — сажа, пот, и что-то похожее на боль.

— Зачем вы пришли? Посмеяться? Показать, что я — дурак, который возомнил о себе?

— Отто…

— Я знаю свое место! — Голос срывается. — Знаю, кто я и кто вы. Но когда вы смотрите на меня… когда улыбаетесь… я забываю. Забываю, что между нами пропасть. Забываю, что вы уедете, а я останусь здесь, ковать подковы.

— Я не хочу уезжать!

— Чего вы хотите?

Шаг к нему. Еще один. Теперь между нами меньше метра. Чувствую жар, исходящий от его тела, запах пота и металла, дыма и чего-то терпкого, мужского.

— Я хочу… — Голос предательски дрожит. — Я хочу остаться здесь. С детьми. С замком. С…

— С кем?

Не могу. Не могу сказать. Потому что если скажу — пути назад не будет.

Он делает последний шаг, сокращая расстояние до нуля. Его рука поднимается, пальцы касаются моей щеки — осторожно, будто