Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников Страница 19

— слишком много предметов, слишком много чужого, слишком много угроз. Теперь каждый предмет стал возможной строкой, и от этого хаос превратился в почти невыносимый шум. Вот треснувшая рамка без портрета — пустая или в ней осталось лицо? Вот связка ключей — открывают ли они двери или обещания? Вот кукла с облезлой щекой — просто игрушка или свидетельство? Вот медная чаша с пятном на дне — кровь, вино, лекарство, яд? Вот перчатки на дальней полке — почему у одной зашит указательный палец? Вот флакон с серым песком — песок ли это?

Он ловил себя на том, что взгляд цепляется за вещи слишком внимательно. И каждый раз заставлял себя отводить глаза. Саверий прав: нужно смотреть тупо. Но тупо больше не получалось. Вещи обрели глубину. Под их поверхностью теперь угадывались имена, типы, остаточные следы, эффекты, условия, потенциал. Никон не видел их постоянно — слава всем возможным богам, не видел, — но сама возможность видеть превращала мир в минное поле, где каждая блестящая мелочь могла оказаться дверью в чужую смерть.

Первым клиентом стала толстая женщина с корзиной старых занавесок. Она уверяла, что ткань сама зашторивает окна перед бурей. Саверий проверил занавески, потянул нитку, понюхал край, сказал, что бурю они предсказывают не лучше, чем его левая пятка, но ткань плотная, значит, возьмёт по цене тряпья. Женщина ругалась. Никон писал. И всё это время одна складка занавески, ближайшая к нему, казалась странно тёмной. Не от грязи. От чего-то спрятанного в ткани. Ему очень хотелось посмотреть внимательнее. Просто посмотреть. Без контакта. Без усилия. Узнать, есть ли там строка. Может быть, «занавеска дома, где ждали покойника» или «ткань, скрывающая окно от чужих глаз». Может быть, пусто. Маленькая проверка.

Он заставил себя не смотреть.

Любопытство обиделось, как голодная собака, которую отогнали от кухни.

Вторым пришёл подросток с коробкой старых гвоздей. Гвозди, по его словам, сами выпадали из стен ночью. Саверий купил коробку за два медяка, потому что железо есть железо, даже если оно плохо воспитано. Никон услышал, как в коробке один гвоздь стукнул по дереву изнутри, хотя мальчик уже убрал руки. Он не посмотрел. Записал: гвозди строительные, возможная остаточная домовая неприязнь. «Домовая неприязнь» была формулировкой Саверия. Никон не стал уточнять, бывает ли у домовия приязнь.

Третьим был сухой старик, принёсший кожаный ремешок от ошейника. Говорил, что собака умерла, а ремешок всё ещё иногда натягивается, будто кто-то тянет поводок. Когда Саверий взял его щипцами, Никон почувствовал запах мокрой шерсти и почти услышал короткий скулёж. Не увидел строку. Просто след. Этого хватило, чтобы сердце неприятно сжалось.

К полудню он уже понял: даже без намеренного чтения дар не молчит полностью. Вещи с сильным следом цепляли его внимание. Они будто торчали из общего мира острыми краями. Не открывались, но давили. Как закрытые письма, адресованные не тебе, но лежащие на твоём столе. Можно не читать. Но трудно забыть, что они есть.

Саверий время от времени поглядывал на него.

— Бледный, — сказал он после очередного клиента.

— Это моя новая форма вежливости.

— Не умничай. Пей.

Он поставил перед Никоном кружку с водой, в которой плавала тонкая веточка какой-то травы. Никон насторожился.

— Что это?

— Если хотел яд, мог бы не разбавлять.

— Утешили.

— Пей. Снимает мелкую дрожь. Иногда. Если не перепутал пучок.

Никон понюхал. Запах был горьковатый, но не отвратительный. Он выпил. Через несколько минут руки действительно стали дрожать меньше, хотя в голове осталась ватная тяжесть. Саверий, конечно, заметил и это.

— Значит, трава помогает, — сказал он скорее себе, чем Никону.

— Вы собираетесь составить для меня инструкцию?

— Уже составляю.

— Могу ли я ознакомиться перед использованием?

— Нет.

День тянулся медленно. Каждая запись давалась тяжелее прежнего. Буквы иногда расползались, и Никон ловил себя на том, что вместо имени клиента начинает выводить слово из увиденной утром надписи: след, порча, сосуд, эффект. Один раз он чуть не написал в графе «состояние предмета» фразу «опасность низкая», хотя Саверий ничего подобного не говорил. Пришлось быстро заштриховать ошибку, превратив её в обычную кляксу. Грош заметил, вздохнул и записал штраф за испорченную строку. Никон не стал спорить. Сил не было.

Но хуже всего стало ближе к вечеру, когда в лавку вошёл человек в мокром плаще и принёс треснувший карманный зеркальце.

Оно было маленьким, круглым, с крышкой из потемневшего серебра. Клиент, рыжий мужчина с нервными пальцами, говорил слишком быстро: зеркальце принадлежало его тётке, тётка умерла, перед смертью никого не узнавала, зеркальце после похорон стало показывать комнату пустой, даже если перед ним стоишь, а вчера в отражении появилась кровать с кем-то лежащим под простынёй. Мужчина хотел продать. Нет, не продать — оставить. Нет, заплатить, чтобы забрали. Лишь бы не держать дома.

Никон сразу понял, что на зеркальце смотреть нельзя.

Не логически понял — телом. Всё внутри отшатнулось. После утренних проб он уже различал степени опасности. Монета звала тихо. Пряжка холодила. Ложка отравляла вкус. Гребень тянул тоской. Игла ждала. А зеркальце… зеркальце было как закрытый глаз, который притворяется крышкой. Оно не давило. Оно ждало, когда его откроют.

Саверий взял предмет щипцами. Посыпал соль. Соль не изменилась. Поднёс серую бумагу. Бумага слегка побледнела.

— Отражение пустоты, — пробормотал Грош. — Возможно, посмертная привязка. Возможно, комната памяти. Возможно, обычная семейная истерика.

Рыжий мужчина почти плакал.

— Я не сумасшедший.

— Это редко снижает цену, но иногда усложняет разговор.

Саверий положил зеркальце на ткань и потянулся к крышке.

Никон резко сказал:

— Не открывайте.

Тишина упала мгновенно.

Саверий медленно повернул голову.

Клиент посмотрел на Никона с надеждой и ужасом. Сам Никон ощутил, как по спине потёк холодный пот. Он не хотел говорить. Не собирался. Но слова вырвались быстрее мысли.

— Почему? — спросил Саверий.

Никон смотрел не на зеркальце, а на край прилавка.

— Не знаю.

— Плохой ответ.

— Оно ждёт взгляда.

Саверий замер. Потом очень медленно убрал пальцы от крышки.

— Вот как.

Рыжий мужчина прошептал:

— Я говорил. Оно смотрит первым. Я говорил жене, а она…

— Замолчите, — сказал Саверий.

Тот замолчал.

Грош взял зеркальце щипцами, не открывая, и опустил в железную коробку с внутренней подкладкой из чёрной ткани. Закрыл крышку. Только после этого посмотрел на Никона.

— Ты его читал?

— Нет.

— Но почувствовал.

— Да.

— Откуда?

Никон устало закрыл глаза. Боль в