Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов Страница 17

Вторым предметом был нож.

Нож необычный, старинный. Лезвие узкое, тёмное, по краю мелкая чеканка, рисунок я не разобрал, надо было смотреть на свету. Рукоять из светлой кости, гладкая, затёртая руками. Гарды почти нет, лишь небольшая пластина.

К ножу была привязана записка. На клочке бумаги написано, отцовским почерком:

Сеня. Это нож рода. Им пользовались семь поколений Воронцовых до меня. Я им ни разу не пользовался, пока у меня не было нужды. Если ты это читаешь значит у тебя есть нужда.

Книга — это «Уложение». Прочти от начала до конца, прежде чем принимать любое решение.

Нож — для крови. Воронцовская кровь на воронцовской земле — это договор. Ты узнаешь, как и когда.

Твой папа.

Я долго смотрел на нож.

Потом на книгу.

Потом глянул на свою правую ладонь. Знака на ней по-прежнему не было.

Я завернул всё обратно в ткань.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Лиза.

— Что, Сеня.

— Я хочу побыть тут один. Полчаса. Подождёте?

— Конечно, барин, — сказал Никифор Палыч.

Они вышли.

Дверь закрылась и я остался в часовне один.

Я не делал ничего.

Я сел на скамью, свёрток лежал рядом, и долго сидел.

Я не молился потому что не умел. Я не разговаривал с землёй потому что не понимал, как это делать и я не открывал «Уложение» — потому что отец сказал открывать его «прежде чем принимать любое решение», а я никаких решений сейчас принимать не собирался.

Я просто сидел и думал.

И у меня в голове что-то проявилось.

Это было не слово, не картинка и не голос.

Это было всего лишь направление.

Как будто стрелка компаса, которую какая то невидимое притяжение очень мягко повернуло в одну сторону, просто обозначив направление.

И когда я попытался понять, куда эта стрелка показывает, у меня в голове сложилось одно: она показывает в обратную сторону. Стрелка указывала — назад. В Москву, в кабинет отца, в архив, в папки, которые я так и не дочитал.

В папку «Лопухины» в восемь листов.

И конкретно, отчётливо на одну строку в этой папке, которую я пробежал глазами и не задержался.

Какую именно я не помнил.

Но я знал, что когда вернусь и открою то обязательно увижу.

Это было всё. Стрелка повернулась и пропала.

Я сидел ещё минут пять, проверял, не вернётся ли. Но она не вернулась.

Тогда я встал, взял свёрток. Закрыл тетрадь отца, оставил её на скамье, на том же месте от куда взял.

Вышел из часовни.

Никифор Палыч и Лиза стояли в десяти шагах. Лиза курила — я кстати не знал, что она курит. Никифор Палыч стоял рядом, смотрел в небо меж деревьев.

Они одновременно повернулись.

— Едем, — сказал я.

— Куда, барин? — спросил Никифор Палыч.

— Назад. В Москву.

— А заночевать?

— Не будем ночевать.

Я посмотрел на Лизу.

Она затушила сигарету о ствол берёзы и согласно кивнула.

— Поехали, — сказала она.

Прохор Гаврилыч у машины спросил:

— Барин. Как там?

— Земля говорит, Прохор Гаврилыч.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Что говорит?

— Что в Москве — недописанная работа.

Староста кивнул.

— Тогда езжай, барин. И ещё.

— Слушаю?

— Когда понадоблюсь — звони. Не стесняйся. Тут у нас восемнадцать дворов, восемнадцать дворов — это девяносто два человека. Сорок один мужик. Из них тридцать — за тебя. Не потому что Воронцов. Потому что Сергея Андреевича помнят. И тебя помнят.

— Меня?

— Тебя маленького. — Прохор Гаврилыч чуть улыбнулся первый раз за день. — Отец тебя сюда привозил один раз, тебе было лет шесть. Ты у нашего соседа Степана взял удочку и три часа сидел на берегу. Не поймал ничего. Но сидел упорно. Я тебя помню оттуда. И сейчас вижу — это тот же мальчишка. Только дальше пошёл.

Я не ответил. Не знал, что на это ответить.

Сел в машину. Никифор Палыч на пассажирское, Лиза назад. Свёрток положил под пассажирское сиденье, в обёртке, как обычные вещи.

Развернул машину.

Дорога обратно — через Кашин, как и договорились. По асфальту.

Через два часа, на трассе, Лиза сказала:

— Сеня, ты там говорил — «земля говорит». Это ты для Прохора Гаврилыча, или…?

— Или.

Она помолчала.

— Но у тебя же нет дара, — сказала она.

— Я знаю.

— А она с тобой говорила?

— Не словами, а какими-то еле заметными вибрациями. Скорее как будто указала.

— И на что указала?

Я думал, как сказать.

— На то, что я что-то пропустил в архиве. Что-то про Лопухина. И что мне нужно вернуться и посмотреть ещё раз.

Лиза долго не отвечала.

Потом сказала:

— Сеня. Я последние три дня думала, что у тебя в голове — кто-то чужой. Что ты — это не ты. Я не знаю, кто это. Но это не Сенька, которого я знала. И мне сначала было страшно, я тебе скажу честно.

— Я знаю.

— А теперь не страшно.

— Почему?

— Потому что папа в дневнике написал — «он вернётся, не тот — но он». Папа знал. Папа ждал. И земля папе сказала, что это — он. То есть — ты. Какой бы ты ни был.

Я молчал.

— Так что, — сказала Лиза, — кто бы ты ни был — добро пожаловать домой.

Я кивнул.

Мы ехали ещё долго. До Москвы оставалось часа четыре, я вёл