Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников Страница 17

class="p1">Саверий велел коснуться её не пальцами, а кончиком пера. Никон подчинился. Едва перо стукнуло по металлу, перед глазами вспыхнуло что-то мутное и тёмно-красное. Не строка сразу, а ощущение рывка: ремень затягивается на животе, человек падает в грязь, кто-то смеётся. Потом появились слова:

[Пряжка беглого подмастерья]

[Остаточный след: страх погони]

И всё. Но после этих двух строк Никону стало так холодно, словно он стоял босыми ногами на каменном полу. Пальцы побелели. В животе возникла пустота. Он убрал перо слишком резко.

— Ну?

— Пряжка беглого подмастерья. След страха погони.

— Ранг?

— Не вижу.

— Эффект?

— Не вижу.

— Или не говоришь?

Никон посмотрел на Саверия.

— Если бы я хотел скрыть, придумал бы что-нибудь убедительнее.

Саверий усмехнулся.

— Острить начал. Верный признак, что оклемался.

Он записал что-то на отдельной дощечке. Никон отметил это сразу. Грош составлял собственный список его ответов. Значит, будет сверять, проверять, искать закономерности. Это было плохо. Но предсказуемо. Саверий относился к дару Никона как к новому инструменту, а любой инструмент нужно протестировать: где ломается, где врёт, где приносит прибыль.

Третьей стала оловянная ложка.

Она выглядела безобиднее всех: маленькая, потускневшая, с загнутым краем. Никон почему-то решил, что она будет пустой. Ошибся.

Едва он взял её в руку — Саверий сам велел взять, видимо, после двух слабых результатов осмелев, — мир не просто потускнел, а качнулся. Лавка провалилась куда-то вниз. В ушах зашумело. Перед глазами возникла миска с горячей похлёбкой, маленький стол, свет из окна, чья-то старая рука, сыплющая в еду белый порошок. Потом рот наполнился горечью, такой резкой, что Никон едва не выплюнул слюну. И только после этого появились строки:

[Ложка последней кормёжки]

[Тип: бытовая вещь / свидетельство отравления]

[Остаточный эффект: горечь на языке, слабая тошнота]

[Опасность: низкая]

Никон бросил ложку на ткань и согнулся, зажимая рот ладонью.

— Не на товар, — быстро сказал Саверий.

Он успел подставить пустую миску, но Никона не вырвало. Только желудок судорожно сжался. На языке остался вкус горькой травы и металла. Глаза заслезились. Руки задрожали так сильно, что он спрятал их под край стола.

— Ложка, — выдохнул он. — Последней кормёжки. Отравление. Слабый остаточный эффект. Опасность низкая.

Саверий смотрел внимательно.

— Что почувствовал?

— Горечь. Тошнота. Чужая еда.

— Видел?

Никон заколебался.

— Немного.

— Что?

— Кто-то сыпал что-то в миску.

Саверий кивнул, будто его это не удивило.

— Куплена вместе с кухонным хламом из дома покойной травницы. Наследники уверяли, что старуха умерла сама. Соседи уверяли, что слишком быстро. Ложка темнела в молоке. Я оставил на случай, если кто-нибудь захочет доказать семейную любовь. Или её отсутствие.

Никон поднял глаза.

— Вы знали?

— Подозревал.

— И всё равно дали мне в руки.

— Я же сказал: опасность низкая. Не будь неженкой. Если бы ложка убивала прикосновением, я бы дал тебе перчатку. Возможно.

Никон хотел ответить, но язык всё ещё горчил. Он промолчал. Это было лучше. Силы утекали быстрее, чем он ожидал. После кольца вчера он думал, что цена чтения связана с опасностью предмета: сильное проклятие — сильный удар. Но теперь понимал, что даже слабый остаточный след оставляет в теле ощущение. Медяк дал только название — почти ничего. Пряжка принесла холод и страх. Ложка — тошноту и горечь. Значит, чтение не было простым просмотром информации. Он не получал текст снаружи. Он на мгновение соединялся с историей вещи, с её следом, с той болью, которой она стала опасной.

И каждый раз часть этого следа проходила через него.

Эта мысль была важной. Очень важной.

Потому что если дешёвая ложка отравила его вкусом, что сделает зеркало, показывающее будущую смерть? Что сделает нож, помнящий убийства? Что сделает предмет вроде вчерашней чёрной коробки, ранг которой был «выше допустимого»? Никон почувствовал, как кожа на спине покрывается мурашками. Любопытство, ещё утром казавшееся возможностью, вдруг показало зубы. Вещи можно читать. Но каждая прочитанная вещь читает тебя своим прошлым.

Саверий между тем придвинул следующую вещь — костяной гребень.

— Дальше.

— Мне нужно…

— Что?

Никон заставил себя сказать:

— Вода.

Саверий прищурился.

— После трёх мелких вещей?

— После ложки.

— Слабость должника дороже воды не становится.

Но кружку он всё-таки подвинул. Никон выпил жадно. Вода была тёплой, с привкусом олова, но смыла часть горечи. Только часть.

— Запоминай, — сказал Саверий, наблюдая за ним. — Если предмет оставляет вкус, запах или боль, говори сразу. Не геройствуй. Мёртвый писарь бесполезен, а покалеченный требует расходов.

— Вы заботитесь обо мне до слёз.

— Не зли меня раньше обеда.

Никон поставил кружку и посмотрел на гребень. Тот был сделан из желтоватой кости, гладкой от долгого употребления. Два зубца отсутствовали. На спинке вырезаны крошечные цветы. Женская вещь. Личная. Слишком личная. После ложки ему не хотелось к ней прикасаться.

— Можно без руки? — спросил он.

— Попробуй.

Он смотрел долго. Сначала ничего. Потом в воздухе над гребнем проступила слабая белая дымка, больше похожая на воображение. Строка не появлялась. Никон попытался сосредоточиться сильнее, но тут же почувствовал, как боль сжимает виски. Не вещь — именно усилие. Будто он пытался открыть дверь, которая закрыта не замком, а его собственной кровью. Он надавил вниманием ещё раз.

Строка вспыхнула:

[Гребень невесты, не дошедшей до алтаря]

И вместе с ней — резкая, щемящая тоска, такая внезапная, что Никон почти задохнулся. Перед глазами мелькнула коса, белая лента, дождь, грязный подол, закрытая дверь. Кто-то стучит. Никто не открывает. Цветы на гребне пахнут сыростью. Тоска была не его, но вошла в грудь как своя. На мгновение ему захотелось встать и идти куда-то под дождь, к закрытому дому, к человеку, который не пришёл или не пустил, или умер раньше, чем успел ответить. Он схватился за край стола.

— Хватит, — сказал Саверий.

Никон оторвал взгляд. Дымка исчезла. Тоска осталась ещё на несколько секунд, потом схлынула, оставив после себя пустоту и злость.

— Гребень невесты, не дошедшей до алтаря, — сказал он.

Голос звучал глухо.

— Эффект?

— Не увидел.

— Но почувствовал.

— Да.

— Что?

Никон хотел сказать «ничего», но Саверий всё равно заметит. Он и так смотрел слишком внимательно.

— Тоску. Ожидание. Дверь. Дождь.

Старьёвщик не улыбнулся. И почему-то это испугало сильнее, чем его насмешки.

— Эту вещь не трогаем, — сказал он и