Следак 5: Грязная игра - kv23 Иван Страница 16

— Если корпус будет массивный — место для платы и батареи хватит. Но работа тонкая. Крышка должна садиться как родная, ничего не должно болтаться внутри и звенеть. Любой, кто привык к хорошим вещам, сразу почувствует подмену.

— Мастер есть? — спросил я Мамонтова.

— Есть один старик. Руки правильные, язык короткий. Бывший ювелир, работал ещё до войны. Сейчас пенсия и тихая жизнь.

— Золото?

— Достанем. В вещдоках ОБХСС конфисковано за последние полгода достаточно. Переплавить и отлить корпус по эскизу — одна ночь работы.

— Нужен нормальный сплав, — вставил Ситников. — Не слишком мягкий, иначе крышку поведёт. И вес должен быть убедительный — не как пустышка.

Я положил маяк обратно в коробку.

— Хорошо. Скворцов — работаешь со стариком сегодня же, до полудня. Эскиз портсигара Ситников нарисует за час. Нужен корпус с двойным дном — крышка садится как родная, ничего не звенит, ничего не болтается. Срок — завтра утром.

— Понял, — сказал Скворцов.

— Ситников — готовишь плату к установке. Как только корпус будет готов — маяк внутрь, проверяешь сигнал. Батарею ставишь заряженной максимально. Каждый лишний час нам нужен.

— Сделаю.

— Мамонтов — бумага. К вечеру. И ещё одно: если я не выйду из изолятора в течение сорока минут — поднимаешь прокурорский надзор немедленно. Не через час, не к утру. Немедленно.

— Это само собой, — сказал генерал сухо.

Я натянул перчатки, запахнул пуховик. Буржуйка потрескивала, за стенкой гаража ветер ворошил пустые жестяные банки.

У самого выхода меня окликнул Скворцов.

— Альберт.

Я обернулся.

Он помедлил. Без привычной грубости в голосе — просто человек, который говорит то, что думает, потому что другого момента может не быть.

— Если почувствуете, что это ловушка — не геройствуйте.

Я посмотрел на него. На Ситникова за верстаком. На Мамонтова с папиросой. Три человека в гараже пропахшем мазутом и дымом, которых я долго держал при себе как полезные функции и которые незаметно для меня стали чем-то другим.

— Постараюсь, — ответил я.

Это была не ложь. Просто неполная правда.Я вышел из гаража в серое мартовское утро.

Воздух был мокрый, ледяной, злой — тот самый, что лезет под воротник и добирается до лопаток раньше, чем успеваешь застегнуться. Небо над крышами боксов висело низко, цвета застиранной мешковины. Где-то за складами уже просыпался город — далёкий гул трамвая, собачий лай, металлический звон чего-то упавшего на бетон. Обычное утро обычного советского города, который понятия не имел, что именно сейчас решается в пропахшем мазутом гараже на его окраине.

Я сел в машину и несколько секунд просто держал руки на руле.

План был наглый, неприятный и держался на двух вещах, которые я не любил больше всего: на чужом страхе и на советской бюрократии. Но иногда именно это и работало надёжнее оружия. Страна была устроена странно: человек мог бояться пули, но ещё сильнее боялся бумаги с неправильной подписью.

Я завёл мотор.

В голове уже шёл следующий разговор — с Лихолетовым. Я прокручивал его фрагментами, как черновик протокола допроса. С чего начать. На чём надавить. В какой момент показать ему, что я пришёл не ломать, а продать последний шанс. Я представлял его лицо: сначала недоверие, потом жадный страх, потом та особая пустота в глазах, когда человек перестаёт считать деньги и начинает считать варианты.

На перекрёстке у хлебозавода показался первый трамвай. По тротуару шла женщина с авоськой, подняв воротник пальто. Дворник у магазина скрёб лёд скребком — методично, без злости, просто работа. Город просыпался и не знал ничего. Для него утро начиналось с очереди за молоком. Для меня — с расчёта, кто кого опередит на полдня.

Я повернул на проспект и вдруг поймал себя на мысли, которая мне не понравилась.

Всё это время я думал о ходе в изолятор как о своём изобретении. Нестандартном, неожиданном, таком, которого Нечаев не просчитает. Официальный визит следователя МВД с постановлением — это же абсурд с точки зрения комитета. Кто на такое пойдёт? Только человек либо очень наглый, либо очень desperate. Я рассчитывал именно на эту их логику: они ждут обходного манёвра, а я иду в лоб.

Но Нечаев был не рядовым следователем.

Нечаев был из тех, кто умеет ждать. Кто не действует — наблюдает. Кто после каждого проигранного раунда не злится, а переставляет фигуры. Он уже видел меня в деле: в собственной квартире, в допросной, у выхода из УКГБ с Алиной. Он знал, как я работаю. Он знал, что я не стою на месте. И он знал, что Лихолетов — единственная живая нитка к каналу, которая у меня есть.

Значит, он ждал именно этого хода.

Трамвай прогремел навстречу, обдав машину волной холодного воздуха. Я смотрел на дорогу и думал об одном: если я это просчитал, Нечаев просчитал тоже. И тогда к тому моменту, когда я поднимусь по ступеням комитетского изолятора с постановлением в кармане, там меня будут ждать. Не как следователя.

Как добычу.

Я сжал руль.

Назад дороги не было. Не потому что некуда — а потому что за спиной уже стояли трое в гараже, и один портсигар с маяком внутри, и сорок часов, которые начнутся не сегодня и не завтра, а ровно в ту секунду, когда я переступлю порог СИЗО. И ещё — женщина в доме у прокурора, которая вздрагивала от каждого звука и ждала, когда всё это наконец закончится.

Я не имел права опоздать.

Машина выехала на широкий проспект. Впереди, сквозь серую дымку мартовского утра, уже проступали очертания города — крыши, трубы, вышки. Где-то там, за жёлтыми рядами хрущёвок, за трамвайными путями и заводскими заборами стояло низкое кирпичное здание с решётками на окнах.

Я ехал туда.

И очень надеялся, что Нечаев всё-таки ошибся хотя бы на одну ступеньку.

Глава 6: Сделка с дьяволом.

Мамонтов приехал без звонка.

Серый УАЗ остановился у подъезда ровно в восемь, двигатель заглох, и в следующую секунду генерал уже стоял на тротуаре — в расстёгнутой шинели, резиновых сапогах, с папиросой в зубах и серой папкой под мышкой. Он смотрел на