700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей Страница 15

18 мая 1940 года. Сарай на безлюдной ферме, где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

Она прижалась к нему всем телом и даже по-хозяйски закинула на него ногу, устроившись как кошка — разве что не начала мурлыкать. Хотя, возможно, и мурлыкала, просто Кокс этого уже не слышал, проваливаясь в мягкую дремоту после такого активного дня и ещё более активного вечера. Ночь была тёплой, сено пахло летом и чем-то давно забытым, а где-то внизу, под крышей, мир тихо делал вид, что войны в нём нет.

— Иногда я просто уверена, что ты не австралиец, Кокс, — протянула она тягучим голосом.

Лёха вздрогнул и вывалился из сладкой полудрёмы, как человек, которого внезапно позвали по имени в пустом зале.

Они устроились на ночлег на заброшенной ферме. Мотоцикл спрятали внизу, в сене, сами забрались наверх, под балки, где даже страхи звучали тише.

— Конечно! Я же эльф!

— Ослик ты ушастый, а не эльф! Мне кажется, ты мог быть финном… Хотя нет, они слишком медленные для тебя. Точно! Ты, Кокс, русский! Признавайся!

— Конечно, я русский, но почему? — поинтересовался Лёха, ошарашенный такой извращённой логикой сознания, приведшей, тем не менее, к правильному результату. Он уставился в темноту так, будто она могла дать ответ.

— А я была на Зимней войне. Сначала у финнов, а потом и у Советов. У них, также как у тебя, тараканы в голове. И они вешают макароны на уши!

— Лапшу вешают на уши.

— Да, да! Такие макароны, плоские… — радостно продолжила она. — И ещё у них есть загадки: Они строят домики без окон и дверей. И это… суют корнишоны в задницу. Угадай зачем?

— Корнишоны?.. В заднице? — Лёха окончательно проснулся и приподнялся на локте.

Он на секунду задумался и вдруг заржал как конь. Сна уже не было ни в одном глазу.

— Подожди… «Без окон, без дверей — полна ж***па огурцов»?

— Ну вот! Я так и говорю! — обрадовалась она. — А ещё они туда отвёртку засовывают! Зачем, Коксик, а?

— Шило в жопе, — фыркнул Лёха, давясь смехом. — Чтобы сидеть было трудно.

Она торжествующе кивнула.

— Вот! Я же говорю — ты русский! У тебя тоже шило в жопе! — она сделала паузу, подбирая слово, — В тебе есть…безбашенность. И полное отсутствие страха. И тупое упрямство.

— Слабоумие и отвага? — осторожно подсказал Лёха.

Она тихо рассмеялась и кивнула, прижимаясь крепче.

— Вот. Именно. Ты смелый, но глупый. Глупый, как ребёнок.

— Это комплимент или диагноз? — вздохнул он.

— Это наблюдение, — ответила она, зевая. — Но, если честно, мне с тобой почему-то спокойно.

Штирлиц как никогда был близок к провалу — не иначе за ним тащились лямки парашюта, иронично подумал Лёха, но не стал ничего говорить вслух. Он нежно чмокнул её в нос, аккуратно поправил сено под её нежной попой и подумал, что иногда случайные наблюдения оказываются самыми точными.

18 мая 1940 года, замок Шлосс-Дик, район Гревенблох, земля Северный Рейн — Вестфалия, Германия.

В штабе 8-го авиационного корпуса было душно, пахло табаком, картами и аккуратно сдерживаемым торжеством. Карта Франции на стене уже напоминала не стратегический документ, а плохо залеченный синяк — крупные синие стрелки перекрывали небольшие красные без всякого стыда.

Генерал авиации Вольфрам фон Рихтгоффен, двоюродный брат аса Первой мировой войны Манфреда фон Рихтгоффена, а ныне командующий 8-м авиационным корпусом Люфтваффе, стоял у стола, сложив руки за спиной, и удовлетворённо смотрел в окно на разившееся вокруг озеро и улыбался. Франция наконец начала выглядеть так, как ей и полагалось — в немецкой транскрипции.

— Бедняга Мёльдерс, — вздохнул начальник штаба, оберстлейтенант Герман Похер, сухой и точный офицер, отвечавший за всю оперативную механику корпуса в этой войне, листая бумаги. — Вы же слышали его прозвище в эскадрилье — хер-генерал?

Рихтгоффен не обернулся.

— Если это снова что-то непечатное, я предпочту не знать.

— Он Vati. («Папаша», нем.), — добавил начальник штаба почти с нежностью.

Рихтгоффен хмыкнул.

— Хер Генерал, — осторожно продолжил штабист, — Три разбитых самолёта за три дня, А теперь ещё и травма головы. Похоже, контузия.

— Контузия? — Рихтгоффен наконец повернулся.

— Врачи хотели оставить его на неделю в госпитале, без полётов, потом — врачебная комиссия… — штабист сделал паузу. — Но он сбежал в часть.

— Конечно, сбежал. От наших врачей кто хочешь сбежит, теряя тапки. — спокойно сказал Рихтгоффен. — И потом это же Мёльдерс. Даже если его запереть в госпитале, он начнёт сбивать самолёты плевками из окна палаты.

Начальник штаба кашлянул.

— Возможно, разумно временно перевести его на более спокойную работу. Например… в бомбардировщики.

Рихтгоффен медленно поднял бровь.

— Вы предлагаете пересадить его на летающую лопату? — он даже не скрывал удивления. — на Heinkel сто одиннадцатый? Это жестоко и несправедливо.

— Я лишь предположил…

— У него уже девять подтверждённых побед, — перебил Рихтгоффен. — Семь британских и две французских. И это мы не считаем его испанский вояж. И Железным крестом первого класса, — он снова прошелся к окну и вгляделся в другой берег озера, — кого попало не награждают.

Начальник штаба осторожно улыбнулся.

— Дадим ему десять дней, — отрезал Рихтгоффен. — Если за это время он не разобьёт всё, что у нас летает, — будем считать, что он выздоровел.

К 27 мая 1940 года Вернер Мёльдерс довёл личный счёт до двадцати сбитых французских и британских самолётов и стал первым лётчиком Люфтваффе, награждённым Рыцарским крестом.

В штабе это сочли убедительным медицинским заключением.

18 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

Утро началось с простой и несколько нервической мысли, до которой Лёха дошёл не сразу, а с тем особым запозданием, с каким доходят самые очевидные вещи.

— До тебя всё доходит, как до жирафа! — констатировала Вирджиния, уперев руки в бока.

— Как до страуса! — машинально возразил задумавшийся Лёха. — У нас нет жирафов, а вот страусов сколько угодно.

И было с чего.

Объяснять человеку, как стрелять из пулемёта, оказалось куда сложнее, чем стрелять из него самому. Особенно если этот человек смотрит на оружие с выражением настороженного недоверия, словно на крупное, потенциально опасное и злопамятное животное.

Ви сидела в коляске, нервно сжав MG-34 обеими руками, и держала его так, будто он мог в любой момент ожить, огрызнуться и укусить.

— Ну что ты, маленький, давай, не упрямься… — к полному изумлению Лёхи шептала молодая женщина, пытаясь передёрнуть затвор.

— Сначала предохранитель. Потом затвор. Предохранитель! Затвор! И короткая очередь. Короткая. Не жми на курок, как будто тебе должны денег и не отдают.

— А он громкий? — с сомнением уточнила Ви, не сводя глаз с пулемёта.

Наш герой тяжело вздохнул.

Когда дело дошло до практики, они нашли пустое поле, зарядили в ленту пять патронов — и тут внезапно выяснилось, что перед каждым нажатием на спуск Ви инстинктивно, но с поразительным усердием зажмуривается, словно собирается шагнуть с вышки прямо в холодную воду.

Пулемёт, впрочем, вёл себя именно так, как и следовало ожидать от инженерного детища сумрачного тевтонского гения. Безупречно, хладнокровно и с полным равнодушием к человеческим нервам, которое отличает хорошо сделанную немецкую машину. В какой французский пейзаж улетели немецкие пули, можно было только гадать.

Затем они попробовали женское руление мотоцикла с коляской.

Немецкие военные полицаи поделились с ними стандартным армейским мотоциклом BMW R12 — суровым, угловатым и совершенно не подготовленным к встрече с женской логикой эмансипированной журналистки. В прошлой жизни Лёха был байкером, гонял и на «спортах», а, повзрослев, и на чопперах, но ручка коробки передач справа от бака, почти как у автомобиля, озадачила даже его.