1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев Страница 15

Патрульные корабли, лёгкие и быстрые, прорезали воду в полумиле от нашего конвоя и сменили курс, растворившись в серой дымке так же, как и появились.

Я остался будто один на всем корабле, глядя на пустой горизонт. Исчезновение берега, эти большие волны, томительное ожидание и внезапная разрядка от встречи с голландским патрулём — все это сложилось в единую картину. Этот мир был жесток, полон опасностей, но в нем существовали свои строгие правила, своя логика, свои способы выживания. И я, с моими знаниями о будущем, был здесь всего лишь пассажиром на утлом судёнышке, чья судьба зависела от ветра, воли капитана и пёстрой тряпки, поднятой на мачте.

После ухода патруля, когда адреналин растаял как морская пена, наступила гнетущая, звенящая пустота. Монотонность качки, сливавшая часы в одно серое пятно, стала невыносимой. Мозг, лишенный привычных ориентиров, жаждал хоть какого-то порядка.

Опасность миновала, но оставила после себя не облегчение, а вакуум. Я пытался заставить свой мозг работать. Он, не привыкший к такой тотальной, лишённой цифровых меток пустоте, буксовал. Я начал считать — сначала секунды между скрипами корпуса, потом волны, накатывающие на борт. Сбивался и начинал сначала. Это был слабый, жалкий ритуал, попытка навязать хаосу хотя бы видимость порядка.

Я поймал себя на том, что ищу в кармане несуществующий телефон, чтобы проверить время, узнать что-нибудь, отвлечься на всплывающее уведомление. Но в кармане была лишь грубая шерсть камзола да несколько серебряных монет. Я был отрезан не только от берега, но и от самого потока времени, к которому привык. Здесь время текло иначе — его мерой были удары волн, путь солнца, скрывающегося за свинцовыми тучами, усталость в костях. Я был слепым в этом потоке.

И тогда, в отчаянии от этой слепоты, я попытался провести инвентаризацию. Не вещей — их у меня было до обидного мало, — а самого себя. Что у меня было?

Во-первых, знание. Обрывочное, учебное, но знание. Я знал, что впереди — Амстердам, ворота Европы, ключ к мировой торговле. Я знал о тюльпанах, о грядущей лихорадке, о том, цены на какие луковицы взлетят до небес. Это была карта сокровищ, нарисованная в моей голове. Но карта — не сам клад. Чтобы до него добраться, нужны были грубые материальные вещи — кирка, лопата, телега. У меня не было ничего, кроме самого факта знания. И само это знание было хрупким, как та таблица сигналов ван Хорна. Любое событие, о котором я даже не мог помыслить, могло изменить ход истории, оставив меня с фантомом воспоминания о будущем и пустыми карманами.

Во-вторых, личина. Я был «месье де Монферра», дворянин, пусть и обедневший, к тому же — гугенот. Эта маска пока держалась. Мартель, кажется, принимал её. Элиза — тем более. Но маска — это нагрузка. Каждое слово, каждый жест нужно было сверять с невидимым эталоном, о котором я имел лишь смутное представление. Я уставал от этой игры больше, чем от качки.

В-третьих… в-третьих, ничего. Ни связей, кроме этих случайных попутчиков. Ни навыков — я умел сражаться на шпагах, вроде бы знал пару иностранных языков, вот и все. Я не знал тонкостей коммерции XVII века, не знал как покупать хлеб в булочной, как правильно завязывать чертовы завязки на проклятых штанах. Моя наука, моя логика будущего разбивались о простую реальность. Я был интеллектуальным калекой в мире, где ум должен был быть прикладным, острым, как мой меч, которым я так легко перерезал горло тому бедолаге в Париже.

Мои шансы? Если бы это была компьютерная игра, шкала бы моргнула красным — «Критически низко». Я зависел от ветра и воли капитана. От расчётов Пьера Мартеля. От благосклонности слепого случая. Одно сумасшедшее волнение, один пиратский корабль, одна ошибка лоцмана в этих водах — и конец. Моя история, моё знание будущего испарились бы, как брызги за кормой.

Но был и другой расчёт, холодный, почти бесчувственный. Я выжил уже несколько раз. Пережил шок перемещения, не выдал себя сразу. Моё тело пока что держалось. Мой мозг, хоть и буксовал, искал опоры.

Моя главная слабость — моя инаковость. Но в ней же, возможно, таилась и сила. Я смотрел на всё иными глазами. Я видел систему там, где местные видели лишь порядок вещей. Таблица сигналов поразила меня не как инструмент, а как принцип. Может, и тюльпаны я смогу увидеть не просто как цветы или товар, а как тот самый «сигнальный флаг» в мире финансов, который никто вокруг ещё не умеет читать. Если, конечно, успею научиться читать сам мир вокруг.

Этот мир был жесток, но логичен. Он не прощал слабости, но уважал расчёт и полезность. Чтобы перестать быть балластом, мне нужно было стать полезным. Не просто пассажиром с секретом, а человеком, который может что-то дать, предвидеть, посоветовать. Сначала Мартелю. Потом, возможно, другим. А для этого требовалась почва — доверие, репутация, понимание правил игры. Шаг за шагом.

Я отвернулся к морю. Серое на сером. Но теперь, всмотревшись, я начал различать оттенки. Не просто «серая пустота», а сотни оттенков — свинцовый блик там, где туча тоньше, зеленоватый отсвет глубин здесь, молочно-белая пелена у горизонта. Море было не пустым. Оно было полным, бесконечно сложным, просто мой взгляд не умел этого видеть. Как и мой ум не умел читать сигнальные флаги или чувствовать направление ветра кожей.

Элиза так и не вышла на палубу. Раз или два я видел Пьера Мартеля — он молча прохаживался от грот-мачты к шкафуту и обратно, его деловая хватка и расчётливость оказались бесполезны в этом царстве стихии и ожидания. Он был не в своей тарелке, и это странным образом успокаивало — я был не одинок в своей беспомощности.

Постепенно ветер стихал, его свист в такелаже сменился низким, протяжным гулом. Волны, все ещё большие, но лишённые гневной энергии, теперь не били в борт, а качали с ленивой силой, словно убаюкивая. Это была не ласка, а равнодушие иного рода. И в этом равнодушии была своя, пугающая стабильность.

Я простоял так, наверное, ещё час. Мои мысли, наконец, перестали метаться. Они просто текли, как вода за бортом, бессвязные и тяжёлые. Я не заметил, как сжал в кармане монету до боли в пальцах. Это было первое осознанное физическое ощущение за много часов — маленькая точка боли в море онемения. Я разжал пальцы, вынул монету. Простой серебряный су. Отчеканенный при Людовике,