Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов Страница 13

подъезда минуты три, подышал паром в воротник, плюнул и нажал отмену. Двести рублей. Я смотрел на эти двести рублей и тихонько так хмыкнул — не потому что смешно, а потому что мироздание иногда таким мелким-мелким курсивом приписывает к крупным новостям совершенно идиотскую сноску. Получи, Петров, по-полной. По теме крупного шрифта — узнал, что у тебя, возможно, есть отец, живой, шестьдесят с лишним, в Москве. По кассе мелким — минус двести рублей за неподанную «Кию» к подъезду на улице Ворошилова. Распишись в получении.

Печка наконец прогрелась как следует, по ногам пошло ровное теплое, а лобовое начало запотевать снизу. Дворник у соседнего подъезда докончил свой пятак, оперся на лопату и закурил какую-то дешёвую, по запаху чуть ли не «Приму», хотя вряд ли её сейчас вообще делают. Жизнь снаружи была абсолютно прежней, ну вот ни на грамм не изменившейся, и от этого внутри становилось ещё хуже, как-то совсем нехорошо.

Аналитик во мне уже выстраивал колонки, по привычке — он по-другому не умеет. Что нужно сделать. ДНК-тест — это, в общем-то, просто, я знаю как минимум три приличные лаборатории в Москве, где делают за неделю, корректно, без утечек в базы. Биография Романова — пробить, конечно, без фанатизма, просто понять, что за человек. Завод какой-то, путёвка, Калуга, восемьдесят шестой — всё проверяется, было бы желание. Сестра в Воронеже, Тамара — это тоже маркер, он её упомянул не просто так, а как «вот, у меня есть кто-то, я не из ниоткуда выпрыгнул». Грамотно, кстати, упомянул. Сам бы так тоже сделал.

А Гена в этом же теле сидел и просто молчал. Гена не считал ничего, Гене было нечего считать. Гена просто помнил жёлтую клеёнку в мелкий ромбик и мамину спину у окна, и больше ему ничего не было нужно для полного, как бы это сказать, переворота.

Я положил телефон в подстаканник, экраном вниз, чтоб не видеть. Снял аварийку. Включил поворотник, посмотрел в зеркало — никого, пусто, — тронулся. И поехал. Куда — не знал, ну вот совершенно. Просто поехал, чтобы машина двигалась, чтобы двигатель работал, чтобы под колёсами хрустел этот серпуховский февральский снег. Когда машина едет, голова, что характерно, работает иначе — это я ещё в той жизни, на «Майбахе» по ночной Рублёвке катаясь, понял, с мыслями, которые в кабинете на Пречистенке не разруливались никак. Сейчас «Кия К5», сейчас Ворошилова, сейчас февраль, минус четыре. А механика-то та же самая.

Толе бы попозже, ближе к обеду нагоняй дать, только не «ты зачем дал номер, морда твоя моторная», а спокойно, по-человечески: давай договоримся, что номер шефа — только своим, и только с моего разрешения. Парень не виноват, в принципе, он не телохранитель, он моторист, ему сказали — он продиктовал, культурно, мужику с приятным голосом.

Перезвонить Романову. Сегодня. Не завтра, не «когда соберусь с мыслями». Сегодня. Потому что человек, который репетировал фразу неделю, сейчас сидит у себя где-нибудь там в столице у телефона и ждёт. И каждая лишняя минута для него — как для меня в той жизни были минуты в коридоре арбитражного, перед выходом коллегии. Я-то знаю, как это.

И я сам себе удивился, честно говоря. Что для меня минуты человека, которого я семь минут сорок две секунды как услышал впервые в жизни, — уже что-то значат. Значат, и весомо.

На светофоре загорелся красный, и я остановился, аккуратно так, без рывка. Положил руки на руль, на самый верх, на двенадцать часов. Снова погузился в мысли, пока сзади не бибикнули — зелёный, оказывается, уже давно горел, я и не заметил. Я махнул в зеркало рукой, мол, извини, мужик, задумался, бывает, моргнул аварийкой и поехал дальше.

«Кия» сама знала дорогу, честное слово. Я и не помнил толком, как доехал до светофора у «Магнита» на Ворошилова, как свернул на объездную, как пропустил какого-то деятеля на грязно-белой «Приоре» — он вылез со второстепенной без поворотника, и я даже не посигналил, хотя обычно в таких случаях минимум фарами моргаю. Руки сами рулили, нога сама жала на педаль, а в голове по кругу, как пластинка с заеданием, крутилось одно — «Романов, ты опять». И мамина спина у окна, и жёлтая клеёнка в мелкий ромбик, и вот это вот всё, чего я тридцать с лишним лет в принципе не помнил, а сейчас на тебе, будто кто-то в чулане свет включил.

Навигатор бубнил из колонок, что через двести метров камера. Я даже скорость не сбросил, хотя обычно сбрасываю. Сегодня, видимо, было все равно. Камера так камера, пусть фоткает, мне сейчас, честно говоря, не до фотосессий с прищуром.

Подъехал к воротам «Диагноста». Толя стоял у входа в спецовке нараспашку, без шапки, дурак, и махал мне рукой, мол, заезжай, заезжай, чего встал. Я выдохнул. Натянул на лицо то, что мысленно называю «рабочим». Не улыбку, нет — улыбка сейчас не вышла бы. Бровь чуть приподнял, уголок рта слегка в плюс, плечи расправил. Сойдёт, в общем-то.

Заехал, заглушил и вышел.

— Здорово, мужики.

— Здорово, Ген. — Толя кивнул и тут же двинулся за мной внутрь, закрывая ворота. — Серый там по «Логану» хочет тебе доложиться. Минут двадцать уже сидит, ерзает.

Серёга пристроился на ящике у верстака. Поднялся ко мне на встречу.

— Ген Дмитрич. Я по «Логану» вчерашнему. В общем, разобрался.

— Ну.

— Датчик коленвала. Снял, почистил, мультиметром прозвонил — сопротивление пляшет. Не критично, но плавает же. Поставил новый, оригинал брал, не Китай. Завелась с пол-оборота, обороты ровные стоят, не гуляют. Прогнал по городу, в горку выехал на Володарского — тяги хватает, провалов нет, четко работает.

Я кивал. Слышал, в принципе, через слово. «Датчик», «оригинал», «завелась». Где-то на фоне, не улавливая смысла.

— А клиент, кстати, скидку просит, — добавил Серёга и поморщился. — Говорит, дорого вышло. Шесть восемьсот за работу с запчастью. У него, говорит, сосед в гаражах за две делает.

— Так пусть к соседу и катится.

— Так уже у нас же был. Машину забрал. Платить полную не хочет.

— Толь, разрулишь там?

— Разрулю, — Толян глянул на меня сбоку, чуть прищурившись. — Ген, кофе будешь?

— Не, я за обедом, в «Перекрёсток» сейчас заскочу.

Толя ничего не сказал. Просто кивнул. У мужиков так заведено не лезть в душу. Постоит человек, отойдёт, сам расскажет, если захочет. А не расскажет — значит, и не надо, значит, своё.

Я надел куртку обратно, взял ключи со стеллажа. Пошёл к воротам.

— Ген.

Я обернулся. Толя стоял у верстака,