Северный ветер - Алекс Крэйтон Страница 12

с той же прямотой, с какой, по-видимому, вёл все свои дела. Одет он был просто — в тёмный, без гербов, кимоно, подпоясанный широким кожаным ремнём, на котором висел короткий охотничий нож в простых ножнах, а в его узких, прищуренных глазах, казалось, навсегда застыло выражение человека, привыкшего оценивать собеседника не по родословной, а по тому, как тот держится на ветру испытаний.

— Значит, это тебя прочат в северные первопроходцы, — произнёс он без обиняков, разглядывая гостя с нескрываемым любопытством, когда положенные приветствия были окончены и оба уселись за низкий стол в его скромном, лишённом придворной роскоши кабинете, где стены были увешаны не свитками с каллиграфией, а шкурами морских зверей и сушёными травами, а в углу стоял грубо сколоченный деревянный сундук с образцами руд — медной и железной. — Наслышан о тебе, хатамото Дзимитори. Расскажи мне, чего ты хочешь узнать, а я расскажу тебе, чего ты, вероятнее всего, не переживёшь, если отправишься туда неподготовленным.

Слова эти, произнесённые с грубоватой, но искренней прямотой человека, привыкшего иметь дело не с придворными интригами, а с суровой реальностью северных промыслов, пришлись Дмитрию куда более по душе, чем витиеватые речи иезуитов или осторожные недомолвки столичных чиновников. В последующие дни Мацумаэ, к некоторому удивлению своих собственных приближённых, привыкших видеть в господине человека немногословного и скорого на решения, проводил с гостем целые часы, рассказывая о нравах айнов — народа гордого, не признающего над собой японской власти, но готового к честной торговле с теми, кто умеет уважать их обычаи; о морских течениях и штормах, что делали плавание вдоль северного побережья делом, требующим не столько отваги, сколько трезвого расчёта; о редких, но памятных случаях, когда японские или чужеземные суда, попытавшиеся зайти дальше привычных границ, пропадали без следа в холодных водах пролива. Он водил Дмитрия по складам, показывая тюки с соболиными шкурками — мягкими, тяжёлыми, пахнущими лесом и дымом, — и объяснял, какая цена за них в Эдо, а какая в Сахалине, и как меняется торг в зависимости от того, голодный ли был сезон у айнов или, напротив, удачный на рыбу. Они вместе осматривали небольшие рыбачьи лодки, выдолбленные из цельных стволов, и низкие ловушки для краба, а по вечерам, сидя у очага, слушали завывание ветра, врывавшегося в щели, и Мацумаэ рассказывал такие истории о плаваниях в тумане, когда месяц не видно и компас ничего не показывает, что у Дмитрия мороз пробегал по коже, хотя огонь в очаге пылал ярко.

— Айны — не звери и не дикари, чего бы ни говорили о них при вашем дворе в Эдо, — заметил Мацумаэ однажды вечером, когда оба, утомлённые долгим разговором, сидели у очага, где потрескивали смолистые поленья северной сосны, и Дмитрий машинально перебирал в руках сухой, ещё не обработанный кусок корня, который даймё бросил ему для рассматривания. — Они помнят обиды не хуже самураев, а иные из вождей их родов не менее горды, чем иной даймё с многовековой родословной. Если явишься к ним с высокомерием, какое иные из ваших столичных гостей мнят подобающим для беседы с «дикарями», — не жди добра. Если же явишься с уважением к их земле и их порядкам — многого сумеешь добиться, ибо и они не глупцы: понимают, что торговля с японцами да, быть может, и с иными землями, о которых ты им расскажешь, сулит им пользу не меньшую, чем нам. — Он помолчал, помешивая угли длинной палкой, и добавил почти задумчиво: — Они умеют слушать, Дзимитори. Это то, чему нам, японцам, стоило бы у них поучиться. И говорить умеют, когда есть что сказать. Не как при вашем дворе — слова ради слов, а так, чтобы каждое слово значило не меньше, чем удар меча в схватке.

Дмитрий, вслушиваясь в эти рассказы, старался ничего не забыть и позже всё старательно записывал чернилами на листках рисовой бумаги, с каждым днём всё яснее понимая, что задача, стоявшая перед ним, куда сложнее и куда интереснее, нежели простое опасное плавание в неведомые воды. Он зарисовывал узоры на айнских тканях, запоминал названия ветров, которые дули зимой с севера, и спрашивал о том, какие травы растут на побережье и можно ли их использовать против цинги — вопроса, который, как он заметил, вызвал у Мацумаэ сначала недоумение, а потом искреннее уважение.

Спустя две недели, уже собираясь в обратный путь, Дмитрий удостоился и краткой, но по-своему памятной встречи с самими айнами: небольшая делегация торговцев, прибывшая в факторию с грузом мехов, задержалась на пару дней сверх обычного, и Мацумаэ, заметив неподдельный к ним интерес гостя, устроил для него встречу с их старшим — плечистым, немолодым уже мужчиной с окладистой, тронутой сединой бородой и татуировками вокруг рта, какие, как объяснил ему позже Мацумаэ, служили у айнов знаком зрелости и достоинства. Одежда старика была сшита из грубой, но плотной ткани, расшитой по краям затейливым растительным орнаментом, а на груди висела на кожаном шнуре большая костяная пластина с вырезанными на ней фигурками — должно быть, оберег или знак рода. От него пахло дымом костров, рыбой и хвоей, и он смотрел на Дмитрия с той настороженной, спокойной внимательностью, какую Дмитрий сам когда-то видел у старых охотников в сибирской тайге — людей, привыкших не доверять первому впечатлению, но умевших видеть гораздо больше того, что лежит на поверхности.

Разговор их, происходивший через двойной перевод — с айнского на японский, знакомый Мацумаэ и его людям, — вышел коротким, но оставившим по себе долгий след: старик, узнав, что перед ним человек из земель, лежащих ещё дальше на север, чем земли самих айнов, долго и с нескрываемым любопытством разглядывал его светлые, хотя уже и порядком выгоревшие на солнце волосы, его непривычные для японца, но такие похожие на собственные его черты глаза, и наконец произнёс несколько слов, какие Мацумаэ перевёл с едва заметной улыбкой:

— Он говорит, что земля, откуда пришёл ты, быть может, роднее ему, чем земля южных островов, где правит ваш сёгун. Говорит, что готов будет говорить с тобой как с человеком снега и холода, а не как с человеком риса и шёлка, — если явишься к ним с честными намерениями, а не с одними лишь бумагами да печатями. — Мацумаэ помедлил и добавил, понизив голос: — Он хочет сказать, что видит в тебе не японца, а своего. Для него ты — почти сородич, хоть и явился в