Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева Страница 11

— Почему? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — В столицах женщины учатся! Вольнослушательницы есть при Академии! Я имею право…

— Ты имеешь право делать то, что я скажу, — перебивает Константин, и в его голосе впервые проскальзывает настоящая сталь. — Ты моя жена. И пока ты живёшь в моём доме, будешь соблюдать мои правила.

Елена Петровна слушает этот разговор с выражением благочестивого удовлетворения на лице. Сергей по-прежнему смотрит в тарелку, но я вижу, как дрогнули его пальцы, сжимающие вилку.

— Значит, ваш дом — ваши правила, — говорю я тихо. — А моя жизнь? Желания? Они ничего не значат?

Константин молчит. Долго, очень долго. Просто смотрит на меня своими ледяными глазами, и в этом взгляде — всё: и усталость, и раздражение, и что-то ещё, чего я не могу разобрать. Может быть, тень того самого сожаления, о котором говорила прежняя Настя в моём сне.

— Твои желания, — произносит он наконец, чеканя каждое слово, — не должны противоречить моим. А моё желание — чтобы жена не позорила семью. Вопрос закрыт.

Он берёт в руки вилку, давая понять, что разговор окончен.

Елена Петровна победоносно улыбается.

А я сижу, сжимая под столом кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Смотрю на свою тарелку и вижу только расплывающиеся пятна.

Вопрос закрыт. Для него закрыт.

А для меня все только начинается.

Пусть он считает меня глупой купеческой дочкой, помешанной на блажи. Пусть презирает и не слышит. Я докажу. Всем докажу.

Ужин продолжается в молчании. Я почти ничего не ем, только ковыряю вилкой мясо, думая о своём. О том, как буду рисовать при свечах, когда все уснут. О том, что первая картина, которую я напишу в этом времени, будет… не знаю. Только смутно чувствую. Это будет что-то, что тронет любого, кто бы ни посмотрел на нее.

— Ты слышала, что я сказал? — вдруг тихо спрашивает Константин, когда ужин подходит к концу.

Я поднимаю на него взгляд.

— Слышала.

— И что ты поняла?

Очень хочется закатить глаза, но это будет совсем уж ребячеством.

— Что ты мой муж, а я твоя жена. Что у меня нет права голоса, нет права выбора. Что мои желания ничего не значат, — перечисляю я спокойно. — Я всё поняла, Константин Дмитриевич.

На мгновение в его глазах мелькает что-то похожее на… удивление? Или это мне кажется?

— Хорошо, — говорит он сухо. — Тогда не заставляй меня принимать крайние меры.

Он встаёт из-за стола и, не прощаясь, выходит.

Елена Петровна провожает его взглядом, полным обожания. Потом переводит глаза на меня и цедит:

— Надеюсь, ты уяснила. Не позорь семью.

— Не беспокойтесь, матушка, — отвечаю я с самой невинной улыбкой, на которую способна. — Я буду паинькой.

Она смотрит подозрительно, но смолкает.

Сергей поднимается следом, бросив на меня странный взгляд — вроде бы сочувствующий, вроде бы понимающий. Но ничего не говорит, уходит.

Я остаюсь одна за огромным столом, и только то, как сильно я сжимаю вилку, выдает мое раздражение. Ладно, не все сразу. Вода камень точит.

Возвращаюсь к себе в комнату, полная решимости взяться за кисть. Точнее, пока что за карандаш. Но замираю на пороге, открыв двери.

Моя комната не пуста, в ней горничная, та, что помладше, активно взбивает подушку. Ту, под которой я наскоро спрятала все для рисования.

Глава 11

— Почти все готово, барыня, — говорит она, увидев меня. — Помочь вам раздеться?

А я стою истуканом и не знаю, как спросить, видела ли она. Запоздало до меня доходит смысл ее вопроса, и я киваю.

В принципе, какая разница? Не дело служанки знать, что хранится под подушкой у хозяйки, правда ведь?

Вот только хозяйкой в этом доме явно считают не меня…

Но судя по поведению, служанка ничего не нашла. Она помогает снять платье и эти юбки, мягкий корсет, и все это время молчит или говорит по существу. Неболтливая попалась. Так я ничего и не узнаю.

— Скажи, ты ничего странного не почувствовала, когда взбивала подушку?

— Никак нет, барыня, — удивляется служанка. — А что там?

— Ничего, не обращай внимания, — как можно беспечнее говорю я. — Показалось.

Кажется, теперь меня подозревают. Надо было не спрашивать?

Я переодеваюсь в ночную сорочку, мягкую, длинную, довольно простую. Служанка уходит, и я сразу же кидаюсь к подушке, проверяю свои сокровища. Все на месте. Аж от сердца отлегло.

Оставляю себе две свечи, ставлю их на небольшой столик. Туда же кладу листы бумаги и карандаши. Подхожу к окну и думаю о том, что бы нарисовать?

Смотрю на сад, на темное небо с примешанной в него красной краской, на тени и ветки…

Я хочу домой. За моим окном там, в нормальном мире, простая многоэтажка и старый двор, заставленный машинами. Но я все равно скучаю.

Но дом остался там, в другом времени. Может быть, даже в другой реальности, мире. А я здесь. Сердце внезапно щемит тоска.

Я отворачиваюсь от окна, сажусь за столик и беру в руки карандаш. Пробую несколько штрихов, привыкаю к нему. А затем рисую.

Сад оживает под моей рукой. Ветка. Ещё ветка. Изгиб ствола старой яблони. Дорожка, уходящая в темноту. Сугроб, на котором лежит густая тень от забора.

Жирный, глубокий штрих там, где нужно, и тонкую, почти прозрачную линию — для света.

Я забываю обо всём. О том, где я, о том, что я в чужом теле, о том, что за стеной должен спать мужчина, который считает меня сумасшедшей. Есть только я, карандаш и этот сад.

Я добавляю глубины сугробам, мягкости лунному свету, прозрачности воздуху. Рисую так, будто это единственное, что у меня осталось. Будто если я остановлюсь — я просто умру от тоски по дому в этом незнакомом мире.

Время течёт незаметно. На небе уже яркая луна, тени становятся длиннее, рисунок всё больше наполняется жизнью. Я растушевываю кистью штрихи, почти заканчиваю. И вдруг замечаю движение в саду.

Я замираю, всматриваясь. Сначала кажется, что померещилось. Но нет.

По заснеженной дорожке идёт человек. Высокий, широкоплечий, в тёмном пальто нараспашку, без шапки. Светлые волосы серебрятся в лунном свете, делая его похожим на призрака.

Константин⁈

Сердце пропускает удар.

Я смотрю на него сверху, из своего окна, и не могу отвести взгляд. Он идёт медленно, останавливается у старой яблони, кладёт руку на ствол, запрокидывает голову, глядя на небо. Лица не видно — далеко, слишком темно, — но в самой его фигуре, в том,