Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов - Ли Ан Страница 10

«Дети снова показывают дары. Малая Гретхен говорит с птицами, понимает их речи. Иоганн читает на языках, коих никогда не учил — латынь, греческий, даже арабский. Замок благосклонен к новой смотрительнице, как было при леди Элизабет, основательнице приюта. Да продлится эта благодать.»

Руки начинают дрожать. Страница шуршит, грозя рассыпаться в прах.

Дары. Снова. Как было раньше. Это уже случалось.

— Госпожа Клара?

Чуть не роняю свечу от неожиданности. Томас стоит в дверном проеме, босой, в длинной ночной рубашке, похожий на призрак.

— Не спится? — стараюсь говорить спокойно.

— Лили опять плакала. Приснился кошмар про маму. Я посидел с ней, пока не уснула. — Он переминается с ноги на ногу. — Она стала реже плакать по ночам. После того, как вы появились. Раньше каждую ночь плакала.

Незаметно закрываю книгу и прячу за спину.

— Это хорошо, что она успокаивается.

— Госпожа Клара… — Томас смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде слишком много понимания для пятнадцатилетнего мальчика. — С нами что-то происходит, правда? Тео вдруг читает латынь. У Лили растения растут сами. У близняшек тесто поднимается за полчаса вместо двух часов. Это же не нормально?

Он все видит. Слишком умный, слишком наблюдательный.

— Я не знаю, что происходит, Томас. Честно. Но плохого в этом точно нет.

— Госпожа Агата говорила, что магия — это зло. Что она от дьявола.

— Госпожа Агата говорила много чего. — Кладу руку ему на плечо. — Не все, что она говорила, было правдой. Иди спать. Послезавтра среда, да?

— Да. — На его лице появляется улыбка. — Отто придет. Он обещал принести формы для выпечки, которые вы просили.

Отто. Еще два дня до встречи.

Возвращаюсь в комнату Клары — в мою комнату. Ложусь в постель, закрываю глаза, но сон не идет. Вижу под веками карие глаза с золотыми искорками, сильные руки кузнеца, ямочку на щеке, когда он улыбается.

Засыпаю только под утро. Снится странный сон — сад, полный невозможных цветов, которые светятся в темноте. И девочка в белом платье, которая манит меня за собой, но когда я подхожу ближе, её лицо расплывается, как отражение в воде.

БАМ-БАМ-БАМ!

Подскакиваю в постели. Солнце уже высоко, льется в окно ослепительным потоком. Внизу кто-то колотит в дверь так, будто хочет её выбить.

Спускаюсь, на ходу заплетая растрепанные волосы. Тео уже у двери, держит письмо. Сургучная печать красная, с гербом — орел, держащий в когтях розу.

— Гонец приехал на взмыленной лошади. Сказал, что срочно, велел передать лично в руки.

Ломаю печать дрожащими пальцами. Почерк тети Матильды — острый, резкий, каждая буква как удар хлыста:

«Клара, твое молчание недопустимо. Прошла уже неделя с твоего приезда, а мы не получили ни строчки, хотя ты обещала написать сразу по прибытии. Отец в ярости. Он требует немедленного отчета о твоем поведении и состоянии приюта. Если не получим ответа в течение трех дней, он пришлет инспекцию. И ты знаешь, что это будет означать. Не испытывай наше терпение. Помни — твое будущее зависит от того, как ты проявишь себя в этом испытании.»

Письмо выскальзывает из онемевших пальцев, медленно планирует на пол, как подбитая птица.

Инспекция. Три дня. Они приедут сюда и сразу поймут, что я не Клара. А тогда что будет с детьми?

— Плохие новости? — Тео подбирает письмо, бережно расправляет.

— Нужно написать ответ. Срочно. — Голос звучит чужим, сдавленным. — Мне нужно подумать, что именно писать.

Придется изображать холодную аристократку на бумаге. Вспомнить стиль Клары из тех черновиков. Боже, как же я вляпалась.

Глава 5

Письма и формы

Перо скрипит по бумаге с таким противным звуком, что хочется зажать уши. Чернила растекаются по дешевой бумаге неровными кляксами, и вокруг меня уже высится целый сугроб из скомканных попыток написать это проклятое письмо.

«Дорогая тетушка…»

Слишком тепло для Клары. Комкаю лист в плотный шар и швыряю в угол, где он присоединяется к своим собратьям.

«Уважаемая госпожа Матильда…»

И это не то — слишком холодно даже для родственницы. Рву лист пополам, потом еще раз, клочки порхают на пол, как снежинки.

Пальцы уже все в чернилах, и я машинально потерла щеку — теперь наверняка размазала черную полосу по лицу. В горле пересохло так, что язык прилипает к небу, но вставать за водой нет сил.

Достаю из ящика стола черновик Клары — бумага шуршит и ломается на сгибах от старости. Её почерк острый, наклонный вправо, каждая буква выведена с нажимом, будто она была зла на весь мир, когда писала. Читаю вслух, пытаясь уловить её тон, её манеру строить фразы:

— «Совершенно невыносимые условия… Грубые, невоспитанные дети… Требую немедленно рассмотреть возможность моего возвращения…»

Ледяная, капризная стерва. Ладно, попробую влезть в её шкуру.

Беру новый лист — он хрустит под ладонью, чистый и обвиняющий. Макаю перо в чернильницу, где чернила густые и тягучие, как деготь, и начинаю писать, задержав дыхание:

"Тетушка Матильда,

Прошу простить за задержку с письмом. Обустройство в приюте заняло больше времени, чем ожидалось. Дети оказались еще менее воспитанными, чем вы предупреждали, однако я постепенно навожу порядок…"

Перо скрипит по бумаге — скрип-скрип-скрип, как мыши в стенах. Буквы ложатся неровно, потому что рука предательски дрожит, хотя в комнате холодно. Спина, напротив, мокрая от пота — противное платье липнет между лопаток.

«…Следую инструкциям госпожи Агаты во всем. Распорядок дня соблюдается неукоснительно. Излишеств не допускаю, как вы и наставляли.»

Свеча оплывает рядом со мной, и тяжелые восковые капли падают на стол, застывая белыми слезами. Тень от моей руки пляшет на стене, похожая на огромного уродливого паука.

— Госпожа Клара? — Марта заглядывает в дверь, и я вздрагиваю так, что чуть не опрокидываю чернильницу. — Гонец ждет уже полчаса. Его лошадь нервничает, бьет копытом о камни.

Торопливо посыпаю письмо песком, чтобы подсушить чернила. Сургуч крошится под ножом на мелкие красные крупинки, похожие на засохшую кровь. Расплавляю кусочек над свечой — он капает на конверт густыми алыми каплями. Кольцо Клары холодное и слишком тяжелое для моей руки, но я прижимаю его к сургучу, и орел с розой отпечатывается немного криво.

Сойдет. Должно сойти, потому что лучше я все равно не напишу.

Гонец оказывается совсем мальчишкой, может, шестнадцать лет — веснушчатый, с обкусанными до мяса ногтями. Он хватает письмо неловкими пальцами и сует за пазуху кожаной куртки, потом пытается вскочить в седло, но нога застревает в стремени, и он чуть не падает.

Наконец он уезжает, и я слушаю, как цокот