Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов Страница 10

Идиот. Ну и ладно.

Джинсы нормальные, не те, в которых Гена в первый день встречал меня в зеркале, как привет из девяносто восьмого. Свитер — тёмно-синий, чуть колючий по шее. Куртка. Ботинки.

Закрыл дверь, ключи положил в карман.

На лестнице меня встретил знакомый цокот когтей. Барон вылетел из-за угла, как мохнатая торпеда, и впечатался мне в ноги. Хвост работал на оборотах вертолёта. теплый язык прошёлся по тыльной стороне ладони — я даже отдёрнуть не успел.

— Барон, ну ты что. Я ж не колбаса.

Интерфейс рядом с ним привычно молчал. Будто кто-то выключил все радиостанции и в эфире только белый шум — тот, под который хорошо засыпать.

— Доброе утро, Геночка.

Тамара Ильинична стояла на пролёте ниже, в халате под пуховиком, с поводком в руке. Седой пучок чуть растрепался.

— Доброе утро, Тамара Ильинична.

Она посмотрела на меня. Прищурилась. Так смотрят через окошко на почте, проверяя — твой это паспорт или ты по чужому за посылкой.

— Ты сегодня какой-то… светлый.

— Светлый?

— Светлый, светлый. Случилось чего хорошее? Ты скажи, я тоже порадуюсь.

Я почесал Барона за ухом. Он закрыл глаза от удовольствия.

— Ничего особенного, Тамара Ильинична. Просто утро хорошее.

— Ну дай-то бог, дай-то бог. — Она дёрнула поводок. — Барон, пошли домой, а Гену на работу пора.

Барон послушно пошел домой.

«Киа» завелась с пол-оборота. Печка зашипела, правда, ещё холодная. Я воткнул заднюю, выехал со двора, проехал вдоль ряда сонных машин. Включил навигатор.

Заказ уже висел. Подача через пять минут, Ворошилова, до автовокзала. Обычный утренний заказ.

Я тронулся.

И тут телефон в подстаканнике пискнул вызовом.

Незнакомый. +7 (495)… Москва.

В голове щёлкнуло сразу штуки четыре версии. Каспарян? Вряд ли. Налоговая? Рано, восемь утра. Журналисты? Анна Игоревна звонит со своего, её номер я знаю. Мошенники?

Кто-то новый.

Я съехал на обочину. Поставил аварийку. Не люблю говорить за рулём с незнакомыми. Тем более с московскими.

Один гудок. Второй. Третий. Пусть подождёт. Кто бы ты ни был, друг мой, я уже не тот мальчик, который хватает трубку с первой ноты.

— Алло?

Пауза.

Не та, когда связь плохая или когда секретарь переключает на босса. Другая. Будто на том конце кто-то стоит у края бассейна и решает — прыгать или развернуться.

— Геннадий Дмитриевич Петров?

Голос мужской. Низкий, чуть с хрипотцой — такая бывает у курильщиков лет в шестьдесят, когда вроде и бросил, а голос еще не восстановился. Уверенный. Без подобострастия и угрозы. Просто уверенный.

— Слушаю вас.

Пауза с той стороны затянулась.

Я слышал, как он дышит. Не часто, не сбито. Набирает воздух. Так делают перед прыжком с вышки.

— Меня зовут Дмитрий Андреевич Романов.

В лобовое косо ударило солнцем. Я зажмурился. Опустил козырёк.

— Я… — Он запнулся. Откашлялся. — Я думаю, что я ваш отец.

Нога сама нажала на тормоз. Хотя машина и так стояла.

— Пожалуйста, не кладите трубку.

Глава 5

Мир замер. Не метафорически — буквально. «Киа» работала на холостых, печка наконец-то начала давать теплый воздух в ноги, по лобовому стеклу плыли разводы от талого снега, который я с утра поленился сбить щёткой. За стеклом шла жизнь. Какая-то женщина в сером пуховике волокла за руку пацана с ранцем, тот упирался и канючил. Старичок с авоськой переходил дорогу там, где не положено, и ему сигналил «Логан». Из подъезда напротив вышел мужик в спецовке, закурил, посмотрел на небо. Обычное серпуховское утро. День как день.

Только всё это было где-то за стеклом, в другой реальности. Как будто кто-то взял и беззвучно выключил звук у этого мира, оставив один-единственный канал, и в этом канале — голос в трубке.

— Геннадий Дмитриевич? Вы слышите меня?

Слышу, конечно же слышу.

Рука с телефоном была у уха, как чужая. Я её практически не чувствовал. Я вообще себя не чувствовал — ни Гену, ни Макса. Сидел в заведённой машине, держал у уха пластиковую коробочку с кем-то на том конце, и где-то очень далеко в голове щёлкало.

Интерфейс молчал. Это было первое, что я отметил, когда мозг немного включился. По телефону он не работал — я это знал, проверял, специально звонил Толе, пытался поймать хоть искру. Никакой искры. Голос приходил голым. Без цвета, без вкуса на языке, без плотности. Просто звук. Как у обычного человека, который должен сидеть и угадывать на слух — врут ему или нет, дрожат у собеседника руки или это связь хрипит, нервничает он или зевает.

И вот сейчас, когда мне это было нужнее всего, у меня не было ничего. Ни лимонной ряби лжи, ни серого мазута расчёта, ни ржавой агрессии. Только хрипловатый мужской голос в Москве и моя собственная пустая черепушка, в которой бултыхалось одно слово.

«Романов».

Я не знаю эту фамилию. Макс Викторов её не знает — у Макса по документам отцом числился прочерк, мать никогда об этом не говорила. Я помнил лишь обрывки фраз о том, что тот ушел в восемьдесят девятом году к другой бабе, и всё, и помер потом от инфаркта, и весь сказ. Спрашивать когда уже подрос стало уже как-то и неудобно, да и не нужно — деньги, дела, не до сантиментов. Гена Петров её тоже, по идее, не знает — у Гены отчество Дмитриевич, и где-то в его голове возможно и был отец, но воспоминаний об этом факте не было.

Но в груди, прямо за грудиной, поднялось такое жжение, что я машинально потянулся свободной рукой к карману — нет ли там валидола, как у бабушки. Валидола, конечно, не было. Зато было что-то другое. Колени затряслись — мелко, противно, как у пацана перед экзаменом. В горле встал спазм размером с яблоко. Я сглотнул — не пролезло. Ещё раз — снова не пролезло.

Вот это, блин, и называется «клеточная память», видимо. Тело Гены откуда-то это знало. Не головой — где-то глубже, в каком-то нутре, в позвоночнике, в той области, куда сознание не дотягивается, а реакции живут сами по себе. Я полез в ту часть памяти, которая мне досталась от Гены вместе с остальным комплектом — мозоли, гастрит, привычка щуриться от солнца левым глазом сильнее, чем правым. И в самой глубине, под слоями таксистских смен, неудачного брака, гаражного пожара и долгов за свет, что-то слабо отозвалось.

Кухня. Не нынешняя моя, на Ворошилова, а старая, ещё генина, когда он был совсем маленький, лет,