Укротитель Драконов II - Ярослав Мечников

Ярослав Мечников

Укротитель Драконов II

Глава 1

Сон не шёл.

Я лежал на спине и смотрел в потолок. Доски над головой еле видны в темноте, щели между ними забиты тряпьём, и оттуда тянуло сыростью. Тело после прорыва гудело, мышцы подёргивались сами по себе, и в каждом суставе сидела тяжесть. Кости перестраивались. Я это чувствовал, будто внутри меня кто-то медленно и аккуратно менял каркас, подтягивал крепления, уплотнял стыки.

Тело работало, а голова нормально нет.

Виверна — дикая, молодая и напуганная. Месяц. Кнут, голод, боль, страх. Без самодеятельности. Слова крутились в голове снова и снова, по кругу.

Я перевернулся на бок. Койка скрипнула.

Ломать не буду — единственное, что знал твёрдо. Двадцать лет вытаскивал зверей из того, что с ними делали люди с кнутами, и теперь мне дадут кнут и скажут: делай то же самое.

Перевернулся на другой бок.

Варианты. Какие варианты. Отказаться взять кнут, при Пепельнике, при Трещине, при всех. И что дальше. Яма или за Врата без одежды, тридцать минут до смерти от холода на высоте два с лишним километра. Или проще, без церемоний, с уступа вниз, в лиловую муть, и через минуту тебя нет.

Тут не реабилитационный центр, тут не подашь жалобу в Россельхознадзор. Здесь кланы живут по своим правилам уже триста лет, и человек, который скажет «я не буду бить зверя», для них то же самое, что солдат, отказавшийся стрелять. Дезертир и предатель.

Можно попробовать хитрить. Взять кнут, делать вид, работать на виду у наблюдателей, а в промежутках использовать свои методы. Десенсибилизация, привыкание, положительное подкрепление. Месяц это много. Если виверна молодая и податливая, если повезёт с характером, можно успеть сформировать базовое послушание без ломки.

А если не повезёт? Если виверна окажется из тех, кого загоняли неделю и тащили в сетях? Тогда месяц это мало — к тому же насколько я знал виверны это не грозовые дрейки, они не настолько разумны, что с ними можно договориться, практически как с человеком.

Еще наверняка приставят наблюдателей. Псари будут ходить, проверять. Пепельник следит. Трещина следит. Один неосторожный жест, одна секунда, когда кто-то увидит, что я сижу рядом с виверной и разговариваю с ней вместо того чтобы лупить, и всё.

Я уставился в темноту.

Что бы я ни придумал сейчас, лёжа на этой койке, с гудящими костями и пустой головой, утро всё расставит. Увижу виверну, увижу клетку, увижу тех, кто будет смотреть. Тогда и решу по обстановке. Другого варианта нет.

Простая мысль, и от неё стало чуть легче. Я закрыл глаза.

С другого конца барака донёсся шёпот.

Двое, может трое, переговаривались лёжа, не поднимая голов. Слух после прорыва обострился, и я разбирал каждое второе слово.

— … Горбач за неделю управится, видел, как бьёт? Руки что лопаты…

— … да ну, Сивый спокойнее, такие дольше, зато без осечек…

— … а Падаль? Ставишь на Падаль?

Пауза.

— … Падаль себя показал. Гарь с ним говорил перед уходом, сам видел. Кто из Червей с Гарем вообще слово сказал? Никто. А Падаль ходил с ним, и заточку дал…

— … особняком держится, мутный он…

— … мутный не мутный, а прорвался быстрее всех. Трещина его выделяет — чувствуется. И Пепельник вон, помнишь с дрейком историю…

— … я б к нему поближе держался, если честно. Может, и нам перепадёт…

— … ага, перепадёт. По хребту перепадёт, если Репей оклемается и соберёт своих обратно…

Шёпот затих, потом снова поднялся, уже с другой стороны.

— … неделю даю Горбачу. Неделю, не больше. Здоровый, кулаки что камни, виверну в пол вобьёт…

— … Сивый за две. Тихий, но жилистый, терпеливый…

— … а Падаль за сколько?

Молчание.

— … хрен его знает, с Падалью. Он вообще непонятный какой-то…

Делают ставки, кто быстрее сломает виверну, как на петушиных боях. Привычная механика стаи, которая ищет развлечений и ориентиров в скудном мире. Кто сильнее, кто главнее, за кем идти.

Я повернулся лицом к стене и закрыл глаза. Сон не шёл. Минуты тянулись, и шёпот то затихал, то поднимался снова, обрывки чужих слов и чужих расчётов. Кто-то заворочался, кто-то закашлялся, и кашель перешёл в хрип, а хрип в тишину.

Уснул под утро, когда серый свет начал проступать через щели в стенах. Провалился в чёрное, без снов и казалось, прошла секунда, когда гонг ударил по голове.

Подъём.

Тело поднялось само, ноги нашли пол, руки нашли лицо. Вода из бочки, ледяная, по щекам и шее. Строй в проходе. Серые лица, ввалившиеся щёки, мятые рубахи.

— Железо не гнётся.

— Железо не гнётся, — сказал я вместе с остальными.

— Железо не просит.

— Железо не просит.

— Железо берёт.

— Железо берёт.

— Стань железом.

— Стань железом.

Трещина стоял у двери, сгорбленный, в кожаной броне с потускневшими пластинами. Дождался, пока последние голоса стихнут.

— Закалённые. Горбач, Сивый, Падаль.

Три головы повернулись.

— Сегодня вы не на нарядах. Работа другая. После завтрака идёте к загонам. Там вас встретят, проведут, объяснят. Там же получите первое снаряжение.

Он помолчал. Пожевал сухими дёснами. И что-то в его голосе изменилось. Стало глуше и тише, будто слова шли из более глубокого места.

— Первое снаряжение. Слушайте, потому что повторять не стану. Кнут, который вам дадут сегодня, это не просто кнут. Это метка. Вещь, которая означает, что вы прошли. Через арену прошли, через бараки, через Горечь, через Пелену, через ночи, когда хотелось сдохнуть. Каждый Крюк в этом Клане помнит свой первый кнут. Каждый Псарь. Каждый Кнутодержатель. Грохот помнит. Пепельник помнит. Я помню.

Старик провёл пальцем по шраму на запястье.

— Когда-нибудь, если доживёте и дорастёте, вам дадут настоящие кнуты. Из драконьей кожи, с железным сердечником, с рукоятью под вашу ладонь. А эти, первые, грубые, будут висеть у вас на стене. Или лежать под тюфяком. Или где хотите. Но вы будете на них смотреть и помнить, как Черви прорыли себе путь из земли наружу.

После Горечи и завтрака нам дали пять минут. Я сел на камень у края площадки, подальше от остальных.

Серая каша лежала в животе тёплым комком. Горечь оставила привычный привкус жжёной земли на языке. Тело после ночи ощущалось плотнее, суше, разрежённый воздух на высоте уже не давил на рёбра. Маленькая победа, которая ничего не решала.

Горбач стоял в десяти шагах от меня, и вокруг него уже собралось человек