Элисон Синклер - Вереница Страница 66

38. Стивен

Вняв его призыву, свет появился – но гаснуть не хотел, хотя Стивен, положив ладонь на аргиллит, изо всех сил представлял себе тьму. “Ты не любишь тьму”, – прошептал голос Флер.

– Я хочу спать! – вслух ответил ей Стивен. – Я тут как в камере, черт бы их…

“Ничего подобного!” – рассмеялась Флер.

Она права. Здесь даже ругательства как-то не хотели срываться с языка. Это было чудесное место, вновь превратившее его в мальчугана, который увидел в деревьях собор. Свет был мягче, чем в главной пещере, с желтоватым оттенком, словно он сиял сквозь густое облако или истонченную почти до прозрачности морскую раковину, заливая огромное помещение. Оно тоже походило по форме на раковину – на громадного одностворчатого наутилуса с сердцевиной и параллельными завитками на стенах. Помещение уходило ввысь метров на пятьсот, где стены смыкались в крышу над сердцевиной; сама же сердцевина была подвешена в воздухе, так что ее закругленное основание висело над полом метрах в двадцати. По форме напоминавшая веретено, она то расширялась, то сужалась, а в более толстых местах, как отметил про себя Стивен, от нее отходили мостики. Все поверхности в пещере были покрыты переплетениями жил – тонких на сердцевине, толстых и узловатых на полу, – очень похожих на корневища.

В первый же день Стивен начал осматривать свои новые владения, совершив долгий подъем по винтовому пандусу, становившемуся все круче. Там, на солидной высоте, он пригнулся и сумел шагнуть с внешней спирали на внутреннюю, опоясывавшую веретено, и немного спустился по ней. Он попривык к окружающей обстановке и уже не перешагивал через переплетения корней, а наступал на корневища, как в детстве в лесу. Почти упираясь головой в верхний виток пандуса и свесив ноги вниз, он достал свой блокнот и впервые в жизни попробовал описать все увиденное словами, как это делала Хэтэуэй. Он завидовал ей. Ей было кому писать. А он один; у него только мертвая женщина, с которой он разговаривал во сне.

Стивен не знал, как описать словами окружавшие его чудеса. Он положил голову на аргиллит, обводя пещеру рассеянным взглядом.

“Не урони свой блокнот”, – донесся голос Флер, такой ясный, словно она стояла за спиной.

Он резко поднял голову – и почувствовал, что его тянут назад, выдирая из затылка волоски. Стивен обернулся и посмотрел на выступ – серые волоконца быстро втянулись в аргиллит, утащив с собой прядку темных волос. Стивен вскочил как ужаленный. Блокнот выпал у него из рук, запрыгал по внутренней спирали и остановился, зацепившись за корневище метрах в восьми-девяти. Стивен еле сдержал желание броситься за ним, сбежать от щупальцев корабля – прыгнуть вниз и навсегда освободиться от всех мучений, разбившись насмерть.

Он посмеялся над собой мгновение спустя, хотя его всего трясло. Казалось, вот-вот корабль доберется до него сквозь одежду или обрушится ему на голову. Но ничего не случилось. Флер, которая на самом деле не была Флер, больше не заговорила с ним.

Бросив мельком взгляд на стену, Стивен увидел ярко-зеленое пятно. Воспроизведение образа, жившего в его памяти, было настолько точным, что он не мог внушить себе, будто инопланетяне просто скопировали картинку, сфотографированную зондом на Земле. Это изображение явно взято из его мозга. Стивен почувствовал себя униженным и несчастным – в точности как тогда, когда он рассказал о своих заветных надеждах и чаяниях сотруднице социальной службы. Она увезла его на природу, подальше от кабинетов и папок, и в первый раз в жизни выслушала его как человека, а не как очередное “дело”. Придя к ней в следующий раз, он увидел среди ее бумаг листок, на котором в деталях были записаны все его слова. Больше он никому из них душу не раскрывал, придя к выводу, что в чужих глазах он просто малолетний преступник, асоциальный элемент.

Однако корабль вовсе не унижал его… Эта мысль поразила Стивена, и он осторожно стал думать дальше. Если корабль нарисовал эту картину, значит, он знает все, что хранится у него в памяти. И тем не менее из всех накопленных Стивеном в течение жизни образов корабль выбрал самый прекрасный – и превратил его в еще более прекрасную картину.

Стивен оставил блокнот лежать на месте; его слишком трясло, и он не решился спускаться. Натянув рукава на ладони так, чтобы не прикасаться больше к аргиллиту, он прополз одним витком ниже, туда, где пандус расширялся настолько, что можно было встать, не опасаясь свалиться вниз. Потом он встал, спустился по спирали еще ниже и сел, скрестив под собой ноги, напротив картины, глядя вверх, как он смотрел на деревья в тот первый дечь, голодный, холодный, но уже не чувствуя ужаса… а главное, освободившись от страха, что для него нигде не найдется места.

Какой же он был дурак, подумал Стивен, что ушел в город и попытался жить городской жизнью. Он не винил себя – он по-прежнему не чувствовал себя виноватым в том, что в конце концов не вынес и попытался бежать из города. Но это ведь они, порядочные люди, превратили город в такую клоаку. Его вина только в том, что он ушел из родной лесной чащобы, которая действительно была его домом.

Больше он этой ошибки не повторит, подумал Стивен и медленно, собрав все свое мужество и не отрывая глаз от любовного послания корабля, положил ладонь на аргиллит.

“Ты не Флер. Ты инопланетянин? Или Корабль?”

“Мне нужно время”, – услышал он наконец.

“Время у меня есть”.

39. Софи

– Привет, Ханна. Привет, киска!

Утро, красный вымпел. Софи фильтровала в лаборатории синтеза только что полученный краситель. Услышав голос Хэтэуэй, она подняла голову и увидела в дверном проеме Ханну. Мелисанда спрыгнула с ее рук, словно взбитые сливки. Кошка проигнорировала кроссовку Хэтэуэй, стукнула лапкой по шнуркам на теннисных тапочках Мариан, обнюхала края брюк Моргана и подняла заостренную мордочку к Софи с обиженным видом: “Где же ты была?” Софи лихорадочно бросилась к раковине, возбужденная, как всякий, кто когда-либо терял любимую кошку.

– Я должна сперва сполоснуть руки, не то я тебя запачкаю, – сказала она Мелисанде. – И не ругай меня за то, что я тебя бросила. Ты сама ушла.

Она вымыла руки, стряхнула с них воду и обтерла ладони о джинсы. Мелисанда уселась у ее ног, вылизывая лапу розовым, как лепесток, язычком и выражая таким образом свое терпеливое презрение к непроходимой человеческой тупости. Она увертывалась от мокрых пальцев Софи до тех пор, пока та не вытерла их насухо, и лишь затем позволила себя погладить.

– Должна сказать, – заметила Ханна, оглядываясь кругом, – ваш продуктовый завод выглядит очень внушительно.