Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский Страница 51

– Рад служить Вашему Величеству. Какие новости, Саша?

– Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Вот дерзец! Ошеломленный князь глядел на воспитанника, словно впервые видел, а тот явно наслаждался произведенным эффектом.

– Цитируем мятежника Пушкина? Эмигранта и бунтовщика Пушкина? Ай-яй-яй, Александр Николаевич, учили бы лучше Одоевского или Жуковского. Откуда только взяли сие предерзостное творение?

Император вскинул голову:

– А кто может мне запретить? Я самодержец всея Руси, кого хочу, того и читаю.

Волконский посмотрел Александру в глаза, смотрел долго, пока отрок не опустил взгляд.

– Не сердитесь, Сергей Григорьевич, я учусь. Математику успеваю, фортификацию успеваю, латынь занудную тоже зубрю, как раб. Давеча прочитал наконец Шекспира, «Ричарда III».

– Похвально. И что же вы вынесли из этого чтения?

Император слегка побледнел:

– Помните двух маленьких английских принцев, заточенных в Тауэре? Я невольно задумался об их судьбе…

– Что за мерихлюндии, Саша?! – почти искренне возмутился Волконский. – Это декабрь вгоняет тебя в тоску. Скоро Рождество, будет праздник и елка с подарками. А весной переедем в Павловск, будем на яхте кататься, рыбу удить, на охоту мы с вами выберемся, Ваше Величество, маневры устроим…

– Обещаете?

– Честное княжеское! А сейчас давай глянем, что у тебя с учебой.

Быстро проглядев тетрадки и устроив короткий экзамен отроку, князь Волконский откланялся. Он не раз задумывался, что ждет юного императора, когда тот войдет в возраст и станет опасен. Ходил слух, будто спешно овдовевший князь Оболенский намерен в будущем взять в жены старшую из великих княжон, Марию, а затем и принять помазание, но Волконский не хотел этому верить. Одно дело – прервать жизнь диктатора и тирана, еще при жизни старшего брата прославившегося кровавыми подвигами, и совсем другое – казнить или держать в заточении ни в чем не повинного, благородного юношу. Если быть честным, императорские покои сильно смахивали на тюрьму. Хорошо, что коньяк в поставце еще был, – и бог с ней, с мятой. После обеда любой дворянин имеет право немного выпить.

…Карету резко тряхнуло. Кучер соскочил с козел и с бранью бросился вперед. На брусчатке, чудом избежав копыт лошадей, лежала женщина. Князь Волконский выглянул в окошко: неужели бомбистка? Год назад злоумышленник покушался на самого Рылеева, но погиб при взрыве и сообщников не нашли. Нет… Кучер оттаскивал женщину, та плакала и протягивала какой-то конверт – скорее всего, прошение. Волконский вышел из кареты принять бумагу, заплаканное с тонкими чертами лицо просительницы показалось ему знакомым. Графиня Воронцова – боже мой, что с ней стало. В карете он быстро вскрыл письмо: да, Елизавета Ксаверьевна в очередной раз просила о милости разделить судьбу мужа и отправиться в Сибирь вслед за ним. После скандальной выходки мадемуазель Шаховской невесты и жены упрямых монархистов словно сошли с ума – Дума удовлетворила более двадцати прошений и отклонила почти сто под предлогом слабого здоровья женщин и малолетства детей.

Подле въезда на площадь, у шлагбаума, топтался под зонтом сияющий, как медный грош, Прохор.

– Князь Сергей Григорьевич, радость! Сынок у вас, и Мария Николаевна живы. Доктор сказал, благополучные роды.

Князь перекрестился: год назад Мари потеряла ребенка, и семейный врач не рекомендовал ей больше рожать. Слава богу, в этот раз обошлось.

– Вели заказать молебен. Всей челяди в доме выдай по рублю и мужчинам по чарке водки. Да смотри не скупись, знаю я тебя, эконома…

Словно камень с души спал. Посветлев лицом, князь Волконский вошел в здание Думы, и тотчас его перехватил лакей.

– Велено проводить в Бархатный кабинет!

Бархатный – потому что стены обиты зеленым тисненым бархатом и у двенадцати венских стульев бархатные мягкие спинки. Все-таки чутье не подвело – беда стряслась и, скорее всего, немалая.

Все Сановники были в сборе. Беспокойный Рылеев, вечно всем недовольный фон Визин, основательный Муравьев, седой Тургенев… Волконский удивился, как они постарели за эти пять лет. Пылкие юноши, безусые поручики и корнеты выглядели тридцатилетними умудренными жизнью мужчинами. Подполковники и генералы, ветераны Отечественной войны в одночасье превратились почти в стариков – беспощадно время прорезало лица морщинами, ожесточило глаза.

– Проходите, князь! Обойдемся без церемоний.

Председательствовал по очереди (случайно ли?) сам Каховский. И к делу приступил безо всяких обиняков:

– Братья, печальная весть. Раскрыт заговор против свободы и равенства, против самой России. Бунтовщики хотели свергнуть законно избранное правительство, освободить якобы заключенного императора и восстановить в России самодержавную монархию. Был заключен союз с французскими эмигрантами и изменниками, негодяи хотели прикрыться именем высланных немок Романовых, тексты их прокламаций сочинял всем известный хулитель Пушкин.

Милорадович вздохнул с места:

– Говорил я вам, братья, не надо этого щелкопера выпускать из России, а вы: свобода, свобода! Вот и освободили на свою голову.

Каховский коротко кивнул, соглашаясь, и продолжил:

– Благодаря чести и совести братьев, оставшихся верными Союзу Мира и Благоденствия, мы узнали имена бунтовщиков и сумели выжечь язву в самом начале, до того, как она отравила столицу. Изменники схвачены, заперты в равелине и надеются на публичное слушание, дабы огласить свои взгляды с трибуны. Я предлагаю повесить.

– Кого повесить? – ехидно поинтересовался Рылеев.

– Подполковника Анненкова – руководителя и вдохновителя заговора, Иосифа Поджио, лейтенанта Завалишина, лейтенанта Арбузова и капитана Свистунова. Штабс-капитан Торсон дал показания и помог раскрыть обстоятельства дела, потому заслужил помилование. Есть возражения?

Испытующий взгляд Каховского был холоден как лед. Но Муравьев-Апостол стойко выдержал поединок:

– Я возражаю. Да, они оступились. Но оступились, как мы когда-то, взыскуя славы и добра. Анненков всегда был романтичен и пылок, защищал угнетенных и рвался отстаивать справедливость. Он молод.

– Представьте, братья, что было бы с нами, не поспей Милорадович на Сенатскую? Или поддайся я приступу лихорадки… по нам тогда петля плакала, – выступил Трубецкой. – Я предлагаю Сибирь. Пожизненно, с лишением прав и титулов.

– Двадцать лет, – неожиданно возразил Оболенский, – это все-таки наши братья. Есть возражения?

Один за другим Сановники качали головами и складывали пальцы особым знаком тайного общества. Двадцать лет за попытку декабрьского восстания. Князь Волконский остался последним. Каховский ждал. И Рылеев ждал. Как давным-давно на собрании Общества они ждали решения о восстании и цареубийстве.

– Я против! Я отказываюсь судить наших братьев за то, что однажды