Книга вины - Кэтрин Чиджи Страница 5

глиняная черепица блестела, как мокрые листья, а зимой из труб поднимался дым, и мы представляли, как огонь в очагах окутывает семейства теплом и уютом. Еще совсем маленькими мы спрашивали матерей, почему нам туда нельзя, а они отвечали, что мы очень уязвимы и что у нас слабое здоровье. Если выйти за ворота, есть риск чем-нибудь заразиться от жителей деревни, а это может оказаться опасно. Таково было правило.

Но потом, весной семьдесят восьмого года, все изменилось: при условии, что мы хорошо себя чувствуем, нам разрешили сопровождать матерей, когда им нужно в банк или на почту, или когда, накопив денег, они хотят побаловать себя новым выпуском “Женского мира”, или когда собираются купить нам новую обувь, потому что растем мы как на дрожжах. Таково было новое правило, пришедшее на смену старому.

Мы не могли в это поверить. Мы спросили Утреннюю маму, кто именно разрешил нам ходить в деревню – не она ли?

Нет-нет, сказала она, у нее нет таких полномочий.

Значит, доктор Роуч?

Нет, ответила она, точно не доктор Роуч. Таково решение правительства, хотя она сомневается, что это правительство надолго останется у власти.

Значит, новое правительство может опять вернуть прежнее правило?

Вполне вероятно, сказала она.

А пришлет ли новое правительство других мальчиков в “Капитана Скотта”? Чтобы мы не были последними?

Она не знает. Она не умеет заглядывать в будущее.

Сначала мы нервничали – боялись, что подцепим что-нибудь от деревенских. Но Утренняя мама заверила нас: пока мы хорошо себя чувствуем и сохраняем правильный настрой, никакой опасности нет. И до чего удивительными были эти первые прогулки! Как странно было видеть нашу каменную стену с другой стороны и оставлять приют позади, шагая с Дневной мамой по узкой дороге! Мы вздрагивали, услышав приближение машины, но она замедляла ход, объезжая нас, а водитель с озадаченным видом косился из окна. Дневная мама говорила не обращать на него внимания. Мы вприпрыжку бежали вдоль живых изгородей, мимо сонных коров и пугливых пони, рассекавших хвостами зеленый воздух, мимо дикой яблони с огромным дуплом в сердцевине, хотя оно и не мешало ей расти, а потом переходили каменный мост, отделявший нас от деревни. В витринах на главной улице мы видели целые свиные туши и огромные банки сладостей, манекены в настоящей одежде, но с нарисованными волосами, жестянки с рисовым пудингом, выстроенные неустойчивыми пирамидками, а в витрине булочной – механического человечка в белом фартуке и белом колпаке, который кивал головой и постукивал по стеклу деревянной ложкой. Но хотя мы были местными – в конце концов, мы прожили в Эшбридже всю жизнь, – деревенские так и не прониклись к нам симпатией: когда мы здоровались, они скупо кивали, школьники в нарядной форме пихали друг друга локтями и таращились на нас во все глаза, а лавочники пресекали большинство попыток завязать беседу. Один мужчина торопливо перевел свою дочь на другую сторону улицы, чтобы избежать встречи с нами, а когда она сказала, что мы выглядим вполне обыкновенными, буркнул: “Они не такие, как мы”. Другой мужчина сказал своей жене: “Скоро они еще и потребуют право голоса. Право вступать в брак. Помяни мое слово”. А Лоуренс вскоре усвоил, что лучше не пытаться гладить чужих собак.

– Будьте выше, будьте выше всего этого, – говорила нам Дневная мама. – Вы в сто раз лучше их.

Только булочник мистер Уэбб был с нами дружелюбен: перед закрытием клал в пакет еще одну булочку с кремом и спрашивал, есть ли у меня подружка, потому что как же такой красивый парнишка и без подружки? Утренняя мама сказала, что он чудак и немного тронутый, но я думал, что он добрый.

Очень редко, если матери были заняты – и если мы чувствовали себя хорошо, – нам позволяли самим отправиться в деревню по мелким поручениям, предварительно взяв с нас обещание вести себя безупречно. То Дневной маме требовались пуговицы или моток резинки, то она объявляла, что за примерное поведение мы заслужили пирог с патокой или пирожное с заварным кремом. Бывало, Утренняя мама вдруг обнаруживала, что кто-то заварил последний пакетик чая, тем самым лишив чая остальных, и нужно было исправить это прискорбное положение.

Я помню, как в первый раз отправился в деревню один, это было в самом начале лета семьдесят девятого. К власти действительно пришло новое правительство, и мы с братьями боялись, что нам запретят выходить на прогулки, но дни шли и ничего не менялось. Отлично, сказали мы, потому что возвращение к прежним правилам казалось невыносимым. Когда Дневной маме понадобилась проволока для новой икебаны, она дала мне денег и попросила не мешкать. Я завернул монеты в носовой платок, засунул поглубже в карман, чтобы не выпали, и отправился в путь. Под живой изгородью уже созревала земляника, и я съел все, что только сумел найти, тщательно осматривая каждую ягоду – нет ли долгоносиков. Пальцы я вытер о траву, а не о брюки, это было бы неосмотрительно и доставило бы Дневной маме еще больше хлопот, когда у нее их и так достаточно.

На главной улице две молодые матери катили своих младенцев в сверкающих белых колясках и смотрели на меня так, словно никогда раньше не видели ни меня, ни моих братьев. Поравнявшись с ними, я услышал, как одна шепнула:

– Жалкое создание. Даже не знает, что такое любовь.

– Еще бы! – отозвалась вторая. – Они не способны чувствовать, как мы.

Это они про меня? Я – жалкое создание? Мне захотелось догнать их и сказать: да, пусть мы сироты, пусть мы иногда болеем, но мы знаем, что такое любовь. Прекрасно знаем. У нас целых три матери. Три! Кто еще может таким похвастаться? Но вступать в разговоры с теми, кто не был связан с нашими поручениями, нам запрещалось.

Колокольчик над дверью магазинчика на углу зазвенел, когда я вошел. Пахло беконом, который мистер Кендрик нарезал на большой серебристой машинке, сыром и рассыпчатым печеньем на прилавке. В стеклянных баночках сверкали конфеты – карамельки со вкусом ревеня и заварного крема, анисовые шарики, полосатые мятные леденцы, сахарные мышки. Я задержался у выстланной соломой плетеной корзины, где лежали счастливые пакетики, каждый со сладостями и пластмассовой игрушкой-сюрпризом внутри. Ужасно хотелось запустить руку в корзину и нащупать самую заманчивую упаковку – кто знает, что мне попадется? Крошечная колода карт, свисток, компас? – я видел, как деревенские дети вытаскивали всевозможные сокровища. Дома я хранил свой единственный пакетик – теперь уже пустой – вместе с личными вещами, и там же лежала игрушка: