Рассказы 37. Прогноз: замыкание - Олег Сергеевич Савощик Страница 22

– Я знал, что это будешь ты, – признался Василий и недобро прищурился. – Пришел списать меня в утиль?

– Для этого прислали б кого-то другого.

– Тогда не смею задерживать. Передай кому надо: со мной полный порядок.

–Если в твоих словах правда, тогда почему ты здесь, а не в своих апартаментах в городе?– вздохнул Макс.– Брось заливать, я-то знаю, что это за место. Это из-за Хидэ, верно? Из-за его бредней?

–Хм, сейчас я не особо вижу разницу между его бреднями и теми, что скармливали в учебке нам, – насупился Василий. – Только веры в лучшее в его точке зрения больше.

– Я скажу, чего в его речах больше, – сдержанно кивнул Макс. – Лжи. Вся эта фанатическая братия сплошь трусы и паникеры, которые сдались и без боя приняли неизбежное. Они не вернут тебе семью.

–Ни хрена ты не знаешь!– рявкнул Василий и сжал кулаки, набычился. Неожиданно он скривился и принялся стучать себя по лбу кулаками.– Мальдита сэа![8] Мальдита сэа.

Он, бормоча, опустился на ступени террасы. Максим, потеряв дар речи, не шелохнулся – он никогда не видел напарника таким. Когда Василий отнял пальцы от лица, его глаза были красные и влажные.

– Как нам говорили в учебке? При возникновении сомнений не держать их в себе, а проговаривать с тем, кому доверяешь? Ну вот, ты здесь, так что слушай.

Максим сел рядом. По пустынной улочке просвистел ветерок, гоня жухлые листья.

–Ты ведь знаешь, кем я был до того, как поступил на службу?– с болью в голосе поинтересовался Василий.– Я мог накричать, поднять руку на жену, нарушить закон. В моем мире,– он показал на дома вдоль улицы,– это считалось проявлением мужественности. Когда началась эта пространственная хрень, я беспросветно пил, чтобы прогнать сомнения. Жена паниковала, зудела, что занимаюсь саморазрушением, а не поиском спасения. Соседи нагнетали, что доведет она себя до скрещивания реальностей. Так ведь раньше называли сдвиги? Вот я и заливал в себя, пока в беспамятстве не падал. Ну, вот, – Василий мрачно вздохнул, рассматривая свои ладони, – однажды и допился. Повздорили мы с женушкой. Не помню причину, пустяк поди, а я вдрызг. Ну и приложил малость, силы-то немерено. Гляжу, а она на полу, брызжет грубостью, как сапожник матерый. Я попросил ее перестать. Вот этой ладонью. Потом снова, она ж не затыкалась. Потом шибанула она меня чем-то – вот сюда, по макушке. Ну я и отключился. А когда… – Василия передернуло, его голос дрогнул. – Когда очнулся, повсюду была кровь. Я по следам в спальню, а там… на кроватке… комок из простыней. Аж сердце тогда к горлу подступило. Развернул. И понял, что закончусь там же. Семь месяцев до этого жена порадовала, сказала готовить кроватку. И вот в этой самой кроватке лежала она… маленькая… беззащитная… мертвая… из-за меня.

Максим молчал, впервые в жизни слова не подбирались. Гнетущую тишину нарушали редкие шмыганья. Наконец Василий собрался и продолжил:

– Как оказалось, проспал я тогда два дня. Жена, разумеется, удрала, и я ее не виню. И, знаешь… Одна из причин, по которой я согласился на работу в отделе, – это надежда. Надежда на то, что однажды встречу ее на задании. Она увидит изменения во мне, согласится на разговор, и тогда, возможно, у нас еще будет шанс.

– Телефон она сменила, конечно же, – осторожно произнес Максим.

– Я ж не на дуре женился, – обиделся Василий. – Я пытался искать, справки наводил, связи поднимал – без толку. Но тогда как раз и начались бомбардировки по разломам. Город быстро оброс этими псевдо-стенами. Сбежать она не успела, в этом я уверен. Так что каждое задание приближает меня к ней. Рано или поздно мне выпадет шанс доказать не словами, а делами, что я изменился. Помяни мое слово, брат, больше я не упущу возможность.

– Значит весь этот твой иностранный лексикон, которым ты прикрываешь грубость, тоже часть нового Василия?

– Да, брат. Считается как? Образование улучшает поведение. А оказалось, хоть сапожника и можно во фрак одеть, суть его от этого не поменяется. Как был сквернослов, так и остался, вот только…

Василий не успел договорить. Терминалы звякнули у обоих.

– Нет покоя грешникам? – усмехнулся Макс, раскрывая сообщение.

От прочитанного его глаза в ужасе распахнулись, из груди к горлу поднялся комок. Василий выглядел таким же ошарашенным и испуганным.

– Центральный торговый центр? – прохрипел севшим голосом Василий. – Это же… сколько там народу?

* * *

Из-за случившегося оцепили целый район. Чем ближе они подходили к разлому, тем хуже становилась ситуация. Сотрудники силовых организаций с трудом поддерживали порядок в потоках эвакуирующихся жителей, от количества светящихся спасательных мобилей казалось, что на улице день.

Воздух дрожал, небо пронзали искристые всполохи. Металлический запах резал нос и гортань.

– Мерда! Там что, ад разверзся? – пытался перекричать Василий рев сигнализаций мобилей и магазинов с выбитыми витринами.

Максим не отнимал руку от гарнитуры, вслушиваясь в голос диспетчера.

– Все уже внутри. Остались вы двое, – прерывисто описывала ситуацию Катя. Макс чувствовал, что она на пределе, произошедшее ни у кого не укладывалось в голове. – Связи там нет, поэтому чего ожидать… не знаю. Я не знаю, Максим! – Девушка сорвалась на крик.

– Катя, мы близко. Скоро сами увидим, – как можно спокойнее и увереннее ответил Максим, хотя у самого сердце билось о ребра, верно пыталось выскочить и удрать подальше от происходящего. – Связь плохая, скоро пропадем. Шлите всех, до кого дотянетесь, пусть выводят жителей. Если не выйдем на связь через час, утилизируйте местность.

Он принудительно разорвал соединение, оборвав диспетчера на полуслове, и выключил гарнитуру. Предчувствие твердило, что там, в эпицентре, не место сомнениям.

Он взглянул на Василия. Напарник выглядел сосредоточенным и в меру встревоженным. Именно то, что требовалось.

Поэтому дальше они сами по себе.

Максим надел заземлитель и кивнул напарнику. Они спешно пересекли линию ограничения и завернули за угол последнего здания.

От увиденного Василий вспомнил все известные ругательства. Максим оцепенел.

Масштаб происходящего ошеломлял. Некогда огромнейший торговый центр на тысячу посетителей, широкие трехполосные дороги и ближайшие вычурные высотки – все это подверглось квантовому разлому. Пространство искажалось, дергалось, покрывалось трещинами, точно бьющееся стекло. Материя распадалась на молекулы, складывалась во что-то иное. Куски территорий менялись на лету, то взметаясь в воздух, то наращивая асимметрические строения. Даже небо искривлялось, облака рвались, как вата, и собирались, словно мозаика. А солнце то появлялось, то гасло. Ночь и день сменялись за секунды.

Вершиной безумия был непрекращающийся детский плач, осязаемыми волнами исходивший