Лес мха - Чхон Соллан Страница 17

Могу час смеяться и хвататься за живот, даже просто представляя это. Насколько у детей крепкая шея? Можно просто нажать на нее большим пальцем и подержать так пару минут, и ребенок умрет без какого-либо сопротивления, чего вообще выбирать. Просто возьмите любого. Но родители, конечно, были не такими, поэтому долго тянули, выбирали, и в конце концов к ним в голову пришла только мысль об игре в злосчастные камень-ножницы-бумагу. Эти люди даже шею удавить разок не смогли.

Ты хоть раз думала об этом? Что происходит в голове у матери, которая поит грудью и кормит с ложечки своего ребенка, пока размышляет, убить ли его сегодня или завтра? Не думала ведь. Тебе и незачем. И я понимаю. Если б я была тобой, тоже старалась бы не думать о таком. Так что и ты должна меня понять. Мне ничего не остается, кроме как вспоминать о том периоде. Времени прошло еще не так много. К тому же, если не делать из этого комичную ситуацию, становится сложнее сдерживать свой гнев.

В ненависти нужен смех. Нет ничего лучше, чем превратить ненавистное во что-то смешное. Только эффект от этого недолгий. После смеха тут же приходит еще более сильная ненависть. Когда понимаешь, что нечто настолько простое сделало с тобой это, все эмоции начинают хаотично переполнять тебя. Это невозможно контролировать. Так что я редко прибегаю к такому способу. Говорю о нем только тебе. Хотя, может, тебе и неизвестно, что такое гнев. Это не сарказм. Ты ведь изначально была не такой уж и эмоциональной.

Ты плоха в отношениях с людьми. Не знаю, с рождения ли была немногословной и равнодушной или стала такой, пока росла, глядя на меня? Если первое – я тебе завидую. Если второе – мне жаль. Но в то же время в первом случае буду злиться, а во втором – даже немного обрадуюсь. Ведь не всему же доставаться одной тебе. Если честно, пусть мы и притворяемся, что мы одно и то же, на самом деле это не так. У нас две головы, четыре руки, два сердца, четыре ноги, как мы можем быть одним? Если прислонимся спинами, то будем видеть совершенно разные вещи, не сможем узнать мысли друг друга, если не произнесем вслух, каждый из нас волен целовать разных людей. Существует столько всего, чем мы не можем делиться друг с другом.

Как и сегодня, когда ты молчишь и ничего не рассказываешь, я не могу знать о том, что ты делала. След от соуса у тебя на рукаве, смутный запах твоих волос, грязь на ботинках… Могу лишь строить догадки. Вчера твои ботинки пахли солью. На пляж ведь ходила? Всегда валишься с ног, когда возвращаешься после похода на берег с друзьями. Друзьями, которые могли быть моими.

Ты сама как-то сказала, что мы не равноценны, что, если вычеркнуть тебя, я на твое место не встану и чтобы я на это не обижалась. Ты, должно быть, думала, что твои слова утешат, но знаешь, как они звучали для меня? «Не завидуй, Ыйджо. Не клади свои руки на мое» – вот что ты сказала мне тогда. Ты этого не осознаешь, но я услышала именно так. То, что даже ты сама не осознала о себе. Может, всю жизнь об этом знать не будешь.

Но, Ыйджу, мы все-таки равноценны. Не забывай об этом. Между тобой и мной нет особой разницы. Тебе просто повезло быть случайно выбранной парочкой женатых дураков. Все, что у тебя есть, досталось тебе не потому, что ты лучше, не потому, что особенная, а просто из-за того, что ты выжила. Только и всего. Все, чего достигла ты, могла бы достичь и я. Твои слова были смехотворны, и я даже не смогла позлиться. Ты бы ушла из дома, если бы я так сделала. Сказала бы, что скоро вернешься, но в итоге не появлялась бы несколько дней. А потом для тебя бы все закончилось. Пусть ты и знаешь прекрасно, что один твой час – это мой целый день, а один твой день – это мой месяц. Все потому, что с возрастом ты стала наглее. Потому что ты выросла головой. Но и я такая же. Тоже становлюсь более наглой, решительной, сильной, коварной. Какой угодно, только давай не будем становиться глупее.

Наверное, ты сильно удивишься, когда будешь читать это письмо. Ты ведь даже не знаешь, что я научилась писать. Я тоже много училась. Изначально этого не планировала, но одна фраза меня изменила. О ней расскажу тебе позже. Мне много чего хочется сказать, однако сложно решить, в каком порядке все это говорить. Я как-то даже взволнована. Сама того не зная, в какие-то моменты, пока пишу, я задерживаю дыхание, и время от времени мне приходится тяжело вздыхать. Неужели мои мысли превращаются в текст? Это что-то невероятное. Будто переношу все в другой мир. Так что каждое предложение записываю с мыслью о том, что я его архитектор. Пусть об архитектуре я ничего не знаю, разве это не похоже на наш подземный город? Я пишу все так, чтобы ничего не развалилось, не спуталось и не сломалось.

Ты, конечно, не в курсе, но я тоже сильно выросла, Ыйджу. Мои пальцы стали длиннее, руки – больше, и рост – выше. Думаю, стой я рядом с тобой, наши глаза были бы наравне. И твоя одежда мне бы подошла. Так что можешь себе представить, насколько тесно и узко у нас дома? Я здесь не одна, а с мамой и папой. Всю мою свободу можно пройти за три шага. Хотя более подходящим словом, наоборот, будет «притеснение», для меня это именно «свобода». Иногда мне хочется порвать это слово в клочья. Я бы хотела, чтобы для остальных людей «свобода» имела такой же смысл, как и для меня. Удобства, где один выдох уже достает до стены, тщетное желание иметь какие-то возможности, бесконечные фантазии, о которых никто больше не узнает. Будь свобода каждого похожа на мою, никто бы не стал жаловаться на духоту подземного города.

Мою свободу никто не гарантировал. Ты наверняка воспринимаешь свою как что-то должное, только это не так. Просто некто или же здешний контроль и политика стали гарантами твоей свободы.

Хочешь, расскажу, как можно из этого места сделать наземный мир? Нужно ощутить чужой ту улицу, по которой ты шла сегодня утром как ни в чем не бывало, затем дверь, через которую прошла без задней