Елена Ванслова - Ралли «Конская голова» Страница 134

Гуидо попытался встать — спина отчаянно болела и не давала разогнуться.

О господи, только этого ему не хватало!

И тут он подумал, что боль в спине — отличный предлог не явиться на тренировку. Пусть их потренирует Дзотти, скромный, честный парень, уже десять лет работающий с дублерами, а он увезет отдыхать Анну с дочкой. Шесть дней отменных каникул, и к дьяволу всех и вся.

Контракт с ним заключен на два года, так что и в будущем году платить им придется, если даже директорат его уволит. Будет сидеть себе дома, а деньги ему перешлют — контракт есть контракт!

К горлу подступила тошнота. Проклятье, разве это жизнь! Так и хочется в ярости все ломать и крушить.

Зазвонил телефон, он снял трубку. Доктор Сабатини своим фальшивым, медоточивым голоском проворковал:

— Послушайте, Кальдоро, я говорил с президентом клуба. Он тоже считает, что вам срочно нужно подлечиться. Конец чемпионата будет для нас на редкость трудным, и вам необходимо быть в форме. Завтра же уезжайте в Терме и пройдите предписанный мною курс лечения. Через неделю вы будете как окурчик. А пока команду потренирует Дзотти. Хорошо?"

Вот и погода под стать его настроению.

Терме, водный курорт, само по себе место невеселое, а тут еще дождь зарядил. Прохожие смотрят на тебя недоверчиво, а порой завистливо — ведь ты выглядишь не очень больным. Все говорят вполголоса. Немного спустя и дочка Джорджана начинает смотреть на него с тревогой и тоской. Хотя, может, только ему видится тревога и тоска в каждом взгляде, даже в чистых глазах его маленькой дочери.

— Не знаю, не знаю. Неужто я совсем раскис?.. — бормочет он.

Анна, жена, испытующе смотрит на него и ничего не спрашивает.

Впрочем, что она может ему сказать? Анна отлично его изучила и знает, что выказывать жалость, сострадание нельзя. Он сразу приходит в бешенство и на ней же вымещает свою злость. В него словно вселяется бес разрушения.

А она так боится еще с детства, когда росла в многочисленной бедной семье, всяких скандалов, ссор. Семейное согласие, пусть даже хрупкое, мгновенно исчезает, и на смену ему приходят яростные стычки двух несчастных людей, отчаяние и страх. Анна ласково улыбается мужу, стараясь держаться как можно естественнее, словно все складывается наилучшим образом.

Но он-то знает, что она притворяется, и, как все взрослые дети, ищет любого предлога, чтобы выместить на жене свои обиды. Анна крепче его и все выдержит.

Сейчас она идет рядом, дрожа от страха и с минуты на минуту ожидая взрыва.

Нет, Гуидо слишком подавлен, чтобы начинать с ней войну. У него одно желание — бросить все к черту и исчезнуть навсегда. Анна чувствует это уже по тому, как тоскливо он тащится по дорожке, сгорбившись, словно больной старик.

"Что же делать, что?" — ищет и не находит ответа Анна. Рядом идет Джорджана, и лицо у нее грустное-прегрустное.

Увы, и само место унылое, печальное, и эта тоска, разлитая в воздухе, отпечаталась на заплесневелых фасадах домов грязно-кремового цвета, на стынущих под дождем деревьях.

По аллеям гуляют одни старики, и ей, Джорджане, еще не встретился ни один мальчик или девочка. Почему же папа с мамой привезли ее сюда, в это ужасное место?

Они никогда ее с собой не возили. Только раз — в Сирмионе на семинар тренеров. Но там было озеро, светило солнце, все смеялись. И даже уже пожилые тренеры, с которыми папа пил кофе и весело шутил, казались ей совсем не старыми.

А тут вечером сразу темнеет, тебя обдает сыростью и холодом. Джорджана просит маму посидеть с ней, пока она не заснет, а то вокруг такая тишина, что аж страшно становится.

Гуидо сидит в холле, утопая в огромном сером кресле. Свет здесь не такой яркий и лишь туманно отражается в старинных зеркалах. Гуидо Кальдоро курит и курит, не разворачивая лежащую на коленях газету. А в голову лезут мысли одна мрачнее другой.

Мимо проходят постояльцы — молчаливые тени. Лишь изредка кто-нибудь тихо кашлянет или что-то шепнет приятелю.

Тем громче и внезапнее прозвучал голос, окликнувший его по имени. Гуидо подскочил, весь напрягся, словно его хотели ударить.

У кресла стоял человек в сером костюме. Он и сам был весь серый. Землисто-серое лицо, руки в глубоких морщинах, под глазами два огромных серых мешка. Только длинные, до шеи, волосы седые. Особенно поразили Гуидо его руки — худые, костлявые, с отчетливо видными прожилками и венами. Тоненькие белые ноготки.

Человек, окликнувший его, пристально вглядывался в Гуидо. А Гуидо сам внимательно рассматривал лицо незнакомца: набрякшие веки, красные зрачки — кого-то ему этот человек напоминает, где-то он с ним встречался. Но где, когда? Гуидо лихорадочно пытался вспомнить и никак не мог. Незнакомец пришел ему на помощь.

— Гуидо, я Пьеро. Пьеро Бевилаккуа.

Гуидо даже не сумел скрыть своего изумления, а Пьеро негромко добавил:

— Не удивительно, что ты меня не узнал. Я очень изменился.

— Ты… ты здесь проходишь курс лечения? — спросил Гуидо, на которого волной нахлынули воспоминания прошлого. "Кстати, я задал ему совершенно дурацкий вопрос, — подумал Гуидо. — Бевилаккуа похож на живого мертвеца. Да нет, он просто мертв, хоть и улыбается сейчас, вернее, пытается раздвинуть в улыбке губы".

Пьеро пожал плечами. Говорил он с трудом, останавливаясь после каждых двух-трех слов, точно смертельно устал.

— Лечения?.. Я-то. Мне уже бесполезно лечиться. Приезжаю сюда, когда удается, и на короткие часы чувствую себя немного лучше. Но, повторяю, лишь на весьма короткое время.

— Да, но что с тобой? — спросил Гуидо, продолжая вспоминать.

Пьеро Бевилаккуа и в молодости не отличался особой силой, но и жалким больным не казался.

Он, как и другие мальчишки, бегал, прыгал, играл в футбол. Хорошо учился, был одним из лучших в классе.

Потом их пути разошлись. Гуидо не продолжил учебу, а целиком посвятил себя футболу, и преуспел. Пьеро же поступил в университет. Несколько лет назад они встретились в Риме, куда Гуидо продал менеджер его клуба и где Пьеро, закончив университет, открыл химическую лабораторию. Два года продолжалась их тесная дружба, двух эмигрантов в огромном чужом городе. Дружба двух холостяков, мечтавших о красивой жизни зажиточных буржуа. Они часто спорили, и Гуидо пытался доказать, прибегая к довольно веским доводам, что они не должны вконец омещаниться.

— Пусть у нас и появились буржуазные привычки, но живется нам совсем неплохо, — говорил Пьеро, возражая Гуидо.

— Разве ты не любишь деньги и они не приносят тебе радости? — с улыбкой вопрошал Пьеро. Ведь он стремился во что бы то ни стало заработать побольше денег. Даже не потому, что с деньгами ты всесилен, но по той причине, что деньги — показатель того, чего ты стоишь. Они — "параметр твоей подлинной ценности", — говорил Пьеро и был, конечно, прав.