Полостан - Нил Стивенсон Страница 12

береглась от вшей. И не потому, что боялась забеременеть. Врачи в Северной Дакоте сказали ей, что она никогда больше не забеременеет. Дело было в другом. А вот в столовой № 30, при всей скудости тамошнего питания, татарин Шаймат нашел способ осторожно и ненавязчиво показать, что она ему в этом смысле неинтересна. Он постоянно говорил про свою сестренку в Акъяре, ровесницу Авроры, и та вполне поняла намек.

Однако мимо проходили другие, зажав культяпками пальцев талоны на еду, и порой, когда какое-нибудь Аврорино слово или фраза их интриговали, садились и слушали. Аврора ничего не имела против. Разумеется, она возбуждала их любопытство. Это совершенно естественно. Лучше иногда хлебать с ними суп, заедая хлебом, и откровенничать про свое прошлое, чем вести себя так, будто ей есть что скрывать.

Что скрывать ей, конечно, было. Но за время плавания через Тихий океан и поездку по железной дороге через Сибирь Аврора перебрала все в голове и теперь могла рассказывать о себе непротиворечивую историю. Никто здесь не опровергнет ее версию, если не подключит все ресурсы ОГПУ, чтобы откопать рассеянные по половине Америки газетные вырезки и полицейские отчеты.

Шаймат, обычно тщательно следивший за тем, чтобы не коснуться Авроры, пинал ее под столом. Поскольку пинал он ее валенком из войлока толщиной в сантиметр, она поначалу ничего не заметила. А когда очнулась и вскинула голову, уткнулась взглядом в пристальные голубые глаза Тищенко. Агитатора. И он явно был в ажитации.

– Многие товарищи нашли вашу историю очень увлекательной, – сказал Тищенко. Он говорил четко и чуть замедленно, чтобы за ним успевала стенографистка.

Можно было не сомневаться, что сливки советских стенографисток разобрали важные министерства в Москве и Ленинграде. Девица, занимающая эту должность в особом отделе домны № 4 Магнитогорска, вряд ли выиграла много конкурсов и собрала много призов. К тому же пальцы у нее мерзли: в конторе особого отдела топили лучше, чем в других местах, но все равно изо рта шел пар. То, за чем сидел Тищенко, не заслуживало называться письменным столом и наверняка в ближайшую же холодную ночь должно было пойти на дрова. Однако агитатор обладает большей видимой властью, когда сидит перед разложенными бумагами, чем когда расхаживает под открытым небом и орет на людей. Стенографистка, девушка чуть старше Авроры, являла собой кокон одеял и платков, из которого сверху вырывалось морозное дыхание, а примерно посередине торчали две маленькие красные руки – одна держала блокнот, а другая трехсантиметровым огрызком карандаша писала стенографические значки.

– Насколько я понимаю, – продолжал Тищенко, когда карандаш замер, – началось с того, что товарищ Шаймат поинтересовался, отчего вы так хорошо говорите по-русски.

– Да, именно так, – ответила Аврора.

– Возможно, он не знал, что вы работаете переводчицей при инженере Оверстрите – по крайней мере, когда не вызываетесь помогать ударной бригаде в два часа ночи.

По тону Тищенко Аврора поняла, что он нашел ее поступок странным. Очень странным и потому подозрительным.

Аврора отлично знала, что рано или поздно вызовет подозрения и ей станут задавать вопросы, и даже удивлялась, отчего это произошло только сейчас. Как-никак, она пробыла тут несколько недель. И все равно от сознания, что это происходит в настоящую минуту, у нее побежали мурашки.

Однако все рано или поздно попадают под подозрение и вынуждены отвечать на вопросы. А как же иначе, если Советский Союз зажат кольцом непримиримых врагов и враги эти не только снаружи, но и внутри? Это, получается, что-то вроде медосмотра. Врачи задают определенные вопросы, берут анализы, чтобы убедиться – все порядке. Проверяют всех. Не только больных. Ее мать не показывала врачам родинку на голове, пока не стало слишком поздно, и чем все закончилось?

В каждом подразделении обширного магнитогорского аппарата был такой же особый отдел. Все знали, что работа особистов – быть глазами и ушами ОГПУ, которое многие по старой памяти называли ЧеКа. Аврора успокаивала себя мыслью, что это как медсестра в школе – не врач как таковой и не сидит в больнице или даже в поликлинике. Просто представительница медицинской профессии, которая знает довольно, чтобы вовремя распознать опасность. Вероятно, всем время от времени приходится давать объяснения таким, как Тищенко. Очевидно, он говорил с Шайматом и, вероятно, с кем-то еще.

– Если бы он знал, что вы переводчица, и если бы мог прочесть часть в высшей степени хвалебных отчетов о вашей профессиональной деятельности, которые видел я, – продолжал Тищенко, мягко кладя руку в перчатке на аккуратную стопку документов, – он, возможно, задал бы другой вопрос. А именно, откуда у вас такой хороший английский? Все уже наслышаны, что вы попали в Россию совсем ребенком, еще толком не разговаривая, и здесь выросли. Немудрено, что вы освоили русский как родной. Но где за эти годы вы так выучили английский?

– Возможно, товарищ Тищенко, вопрос отчасти прояснится, если я позволю себе маленькую поправку.

– Конечно-конечно! – выпалил Тищенко.

– Я родилась в Америке в начале тысяча девятьсот шестнадцатого. Моя мать привезла меня в Петроград четырьмя годами позже. Я уже говорила по-английски, как всякий нормальный американский четырехлетка.

– Шестнадцатого, вы сказали?

– Да.

– Но только в семнадцатом, во время Февральской буржуазно-демократической революции, команда крейсера «Аврора» подняла мятеж и перешла на сторону рабоче-крестьянской революции. – Теперь он был в своей стихии, сыпал революционными познаниями.

– Да.

– Все полагали, что вас назвали в честь прославленного крейсера, а следовательно, вы родились после февраля семнадцатого.

– Можно сказать, это наполовину правда. Когда я родилась – в шестнадцатом году в Монтане, – мама назвала меня Дон. – Она сказала свое имя по-английски.

– Дон? Как река?

Аврора для стенографистки произнесла свое имя по буквам.

– Это английское слово, означающее рассвет. Как здешнее «заря». И, как Заря, оно тоже может быть женским именем.

– Ясно.

– Но когда мама привезла меня в Петроград, мне захотели дать русское имя. Заря вполне сгодилось бы, но поскольку революция была еще свежа у всех в памяти, то выбрали Аврору. Так что в определенном смысле меня назвали в честь крейсера, но родилась я до того, как он прославился.

Наступила долгая пауза – и не только для того, чтобы стенографистка успела все записать. Аврора заподозрила, что вывалила больше новой информации, чем товарищ Тищенко привык переваривать за неделю.

– Нам придется внести изменения в ваше личное дело, – сказал он. – Итак, вам восемнадцать, а не шестнадцать, как мы думали.

– Да, через несколько недель мне исполнится восемнадцать.

– И где-то в Монтане есть в архиве запись о вашем рождении, в которой стоит имя Дон.

– Надо полагать.

– Дон Артемьевой?