Сборник - Фантастика, 1978 год Страница 110

В последние годы в нашей стране наблюдается повышенный интерес к архитектурным памятникам старины, к народным песням, обычаям, к древней живописи и т. д. И не только у нас, но и далеко за рубежом. Правда, порою такой интерес находит удовлетворение в различных формах “а-ля рюс”, но ведь и у нас за всем этим нередко скрывается обыкновенная мода на экзотику. Что ни говори, а ведь до этого нужно дойти, чтобы свое, русское, воспринималось как экзотическое?! Хотя, в конце концов, даже и та или иная мода - явление социально обусловленное. Но сейчас разговор не о моде.

Песни, сказания, сказки, слова (имеем в виду жанр, как, например, “Слово о полку Игореве”), деяния, легенды и т. д. сегодня становятся одним из оснований возрождения нашей современной литературы. И не только советской.

Вспомним пример из зарубежной практики. Думается, не случайно именно Латинская Америка, в которой наблюдаются процессы национального возрождения, дает сегодня столько образцов глубоко самобытных произведений литературы, в основе которых лежат народно-национальные формы. Напомню только хотя бы о романе колумбийского писателя Габриэля Гарсиа Маркеса “Сто лет одиночества”. Органично в этом романе-притче, романе-мифе переплетение реальности и фантастики, истории и легенды, сказки и повседневного быта. Фантастика воспринимается здесь как неотъемлемая составная реальность. История одной семьи, одного маленького городка Макондо в таких формах художественного воплощения вырастает в историю страны, нации и в какой-то мере в самом общем, символическом плане романа - историю человечества в целом. При всем при этом перед нами, безусловно, один из прекрасных образцов реализма нашей современности.

И для русской традиционной школы, в частности, характерно все более осознанное стремление к освоению синтетических жанров, наиболее емко и существенно воспроизводящих образ мира в его настоящем, впитавшем в себя прошлое и чреватом будущим. Немалую роль в этом движении могут сыграть и образы народной фантастики. И сами писатели все более осознают это. Да, отдельные произведения таких писателей, как Федор Абрамов, Виктор Астафьев, Василий Белов, Сергей Залыгин, Леонид Леонов, Валентин Распутин, Василий Шукшин, Анатолий Ткаченко, и других (творчество многих из них едва ли не было прописано одно время по ведомству бытописания) могут показаться поначалу неожиданными, случайными даже.

Они на первый взгляд не вписываются в наше привычное представление о тематике, выборе героев, ситуации и даже сущности творчества этих писателей.

Небольшое “фантастическое” отступление позволило Астафьеву в рассказе “Ночь космонавта” психологически и художественно достоверно решить определенную творческую задачу.

“Фантастичен” и “неожидан” для Василия Белова рассказ “Око дельфина”, если, конечно, смотреть на автора “Плотницких рассказов” и “Привычного дела” с точки зрения удобных некоторым критикам рамок “бытописателя” и “деревенщика”.

Федор Абрамов пишет рассказ из “жизни рыбы”… (“Жила-была семужка”). Нет, не рыбацкий и не юмористический. Эта современная сказка-притча не единственное обращение писателя к формам реалистической фантастики. О неслучайности ее появления говорит и новый опыт в этом роде: рассказ “Сказки старой лошади”. И здесь автор решает творческую задачу не в привычных для него рамках реалистического повествования, но предпочитает использовать сказочный элемент, который позволяет писателю выявить сложную этико-философскую проблему именно нашего времени. Необычность формы рассказа лишь еще нагляднее подчеркнула остроту постановки самой проблемы.

Двумерно слово “бытописателя” Анатолия Ткаченко в его повести “Сказка про маленькую женщину”. Материал этой “сказки” - основа для эпопеи. Чтобы художественно решить ту же задачу в рамках реально-бытового повествования, писателю потребовалось бы нарисовать широкую картину социально-исторической жизни целого народа. Потому что, как известно, “скоро только сказка сказывается, да не скоро дело делается”.

Сказочный элемент дает возможность достоверно очертить проблему в емком сюжете рассказа.

И все-таки нужно признать, что обращения к элементам “фантастического реализма” или, может быть, реальной фантастики в нашей традиционной прозе пока еще редки и робки, но не случайны: они отражают общую тенденцию к современному осмыслению и новому наполнению достаточно забытых, но традиционных для русской литературы художественных форм.

И это действительно подлинное “веяние времени, его всесильное звучание”, говоря словами Сергея Залыгина из его статьи “Черты документальности” (“Вопросы литературы”, 1970, № 2).

Правда, как мы помним, писатель сказал их по поводу документальной литературы. Однако и сам он оказался подвергнутым “веянию” не документальности, а, как говорится, совсем наоборот, о чем и явствует, например, его повесть “Оська - смешной мальчик” с красноречивым подзаголовком: “Фантастическое повествование в двух периодах” (журнал “Дружба народов”, 1973, № 9). И это не научно-фантастическая повесть, нет.

Думается, фантастика повести Залыгина многим обязана “Сну смешного человека” Достоевского в том смысле, что это еще один современный эксперимент е осознанным обращением к реальной фантастике.

К фантастике обратился и автор “Русского леса” (имею в виду “Мироздание по Дымкову” - фрагмент романа в журнале “Наука и жизнь”, 1974, № 11).

Не случайно освоение этой традиции у писателей, чье творчество так или иначе соприкасается корнями с народными истоками.

Привычные герои Василия Шукшина, как мы помним, тоже оказываются вдруг в непривычной для этого писателя сказочной ситуации. Сказка “До третьих петухов” не первый опыт такого рода. Повесть-сказка, как определил сам Шукшин жанр своего произведения (“Точка зрения” - журнал “Звезда”, 1974, № 7), дала возможность в своеобразном трагикомическом плане материализовать три точки зрения на мир: пессимистическую, оптимистическую и, так сказать, объективно-реалистическую.

Сказочный сюжет с его устойчивым приемом троекратного повторения вариации одного и того же события - помог писателю представить единый мир в трех вариантах, вернее, в “три единстве”.

Нужно оказать, что при всех видимых художественных доcтаинствах современных сказок и Шукшина, и не только его одного многое все-таки кажется в них спорным, результатом некоторого “экспериментирования”, первого опыта. Встречаются даже и элементы переклички с далеко не лучшими образцами внешнего “осовременивания” народных образов, Думается, что подобные элементы в рассказе Шукшина - наследие “дурной традиции” снижения “вечных образов” - явно неорганичны творческому мироотношению писателя в целом.