Книга вины - Кэтрин Чиджи Страница 11

Как обычно, во время осмотра доктор Роуч болтал без умолку: его внучка, наша ровесница, хочет стать врачом, а он пытается ее отговорить, потому что в их семье и так полно врачей и она должна понять, что, став врачом, ты им останешься на всю жизнь – обратного пути нет. Она для такого не создана, сказал он. Характер неподходящий. Он не любит рушить чужие мечты, но лучше узнать правду раньше, чем позже, правда же? Пока ты еще не выбрал неверный путь?

Эти вопросы тоже не требовали ответов. Утренняя мама наблюдала через дверь, как он водит стетоскопом нам по груди и спине и заглядывает нам в уши и в глаза, а потом мы легли и он помял наши животы, проверил шеи, взял кровь. Он всегда брал кровь сначала у Лоуренса, чтобы долго его не мучить – Лоуренс терпеть не мог иголки. Я заметил, что мокрое пятно на потолке стало больше. Оно напоминало очертания какой-то неизвестной страны. С каждым новым дождем оно только увеличивалось, но денег на починку крыши не было.

Доктор Роуч спросил, прошли ли головокружение и тошнота, хотя мы знали, что Утренняя мама уже пересказала ему все наши жалобы.

Почти, сказали мы, довольные собой. Нам ужасно не хотелось разочаровывать его своим плохим самочувствием.

Бывают ли у нас головные боли, температура, ощущение удушья?

Нет, ответили мы, еще больше довольные собой.

А как насчет страхов? Кошмаров по ночам?

Мы покачали головой.

– У тебя до сих пор болят суставы, Винсент? – спросил он.

– Суставы болят у Лоуренса, – напомнила ему Утренняя мама. – У Винсента слабость, периодическая бессонница и учащенное сердцебиение, а Уильям то и дело набивает синяки.

– Ах да, – сказал он. – Давайте-ка посмотрим на синяки.

Уильям поднял руку, чтобы показать доктору Роучу пятна на внутренней стороне.

– Что-нибудь болит?

– Нет.

– Отлично, отлично. – Он повернулся к моей кровати: – Винсент, а как насчет твоей слабости? Не проходит? Нехорошо, дружище, правда же? Так, а ну-ка надави изо всех сил на мою руку. Сопротивляйся мне. Сопротивляйся. Хм. Теперь в другую сторону.

– Синтия поранила лапу, – выпалил Лоуренс.

– Что? – Доктор Роуч отпустил мою руку, а я так сильно давил, что повалился набок. – Почему же ты сразу не сказал? Синтия! Синтия! – Собачка выбралась из-под кровати Лоуренса, и доктор опустился на колени и проверил ее лапы. – Какую именно лапу? Какую?

Мы поняли, что он спрашивал нас, а не Синтию.

– Правую заднюю, – сказал Лоуренс.

Доктор Роуч осторожно приподнял лапу, ощупал ее всю, проверил, нет ли крови. Поводил ею взад-вперед. Потом сел на мою кровать и подозвал Синтию к себе, и она перебежала всю комнату не хромая.

– В каком смысле поранила лапу? – спросил он.

– Ну… – начал Лоуренс, и я, поймав его взгляд, едва заметно покачал головой. – Я не знаю точно. Мы только услышали, как она взвизгнула.

– Но ты же знал, какую лапу.

– Ну, – повторил Лоуренс и запнулся.

– Она ее лизала, – сказал я. – Видимо, наступила на острый камень. Или на колючку.

Что-то дрогнуло у меня внутри. Пошевелило тонкими, как волосинки, усами.

Доктор Роуч пристально посмотрел Синтии в глаза, словно ожидая, что она заговорит, но Синтия молчала. Он вздохнул. Открыл свою сумку и протянул Утренней маме коробку со стеклянными ампулами. Значит, в этом месяце инъекции.

– По одной каждое утро в ягодичную мышцу.

Лоуренс снова помрачнел.

– Разве ты не хочешь выздороветь, дружище? – спросил доктор Роуч. – Я думаю, что это поможет. Надо пробовать еще и еще.

Ему пора с нами прощаться, сказал он, потому что он летит в Дрезден на важную конференцию, – он часто ездил за границу, делясь результатами своих исследований с другими врачами в надежде вылечить Заразу.

На следующий день, после того как мы рассказали о своих снах, Утренняя мама достала из коробки три ампулы и переломила их стеклянные шеи. Она набрала лекарство в шприцы, а мы повернулись на бок и спустили пижамные штаны, обнажая бедра. Перед тем как ввести иглу, она говорила: “Сейчас будет маленький укус”, чтобы боль не оказалась для нас неожиданностью. Потом она отправилась на кухню готовить завтрак, мы пошли делать утреннюю зарядку, а вернувшись в столовую, обнаружили, что на длинном сосновом столе, за которым мы всегда сидели, ждут кружки с какао. Уильям насыпал себе целую кучу сахара, а Лоуренс не добавил сахара вообще. Они оба пили свое какао горячим, обжигаясь, а я ждал, пока мое затянется пленочкой. Потому что мы не были одинаковыми. Не были.

Нэнси

Девочка по имени Нэнси старалась не щуриться. Старалась не двигаться.

– Ну и где же наша ослепительная улыбка? – спросил отец.

Ее рука уже устала держать лейку в форме слоника над клумбой с васильками, но она смотрела в камеру и терпела как могла.

– Хорошо! – сообщила мать. – Наклони голову чуть-чуть влево. Еще чуть-чуть. Вот так.

От бликов на стеклянных стенах теплицы болели глаза. В саду было слишком жарко, солнце светило слишком ярко, и она вылила на васильки столько воды, что они уже утонули, а землю вокруг корней размыло. Но чем быстрее отец закончит съемку, тем быстрее она сможет вернуться в прохладный дом, снять клетчатые бриджи и белую блузку, которые нельзя пачкать, и выпить газировку, украшенную мятой, как взрослый коктейль.

– А теперь ты смеешься, – скомандовала мать. – Папа очень смешно пошутил, и ты просто умираешь со смеху.

Нэнси даже не знала настолько смешных шуток, но послушно схватилась рукой за грудь, как будто ей не хватает воздуха.

– Отлично! – выкрикнула мать. – Кеннет, смотри! Ты снимаешь? Умница, зайка.

Она подошла, поправила атласный бант в волосах Нэнси и попросила ее сесть на траву, скрестив ноги и подперев подбородок кулаком левой руки. Но осторожно, не ерзать сильно. Бриджи пачкать нельзя.

Когда пленка закончилась, отец помог Нэнси подняться на ноги, а мать взяла лейку в форме слоника и повесила на специальный крючок в сарае.

– Получилось что-нибудь? – спросила Нэнси. – Как ты думаешь?

– Кадры будут что надо, – сказал отец и заправил прядь волос ей за ухо.

Нэнси надеялась, что снимки вышли удачными. Вернувшись из фотоателье, родители будут внимательно их рассматривать, отмечая, как она растягивает губы в улыбке, как морщит нос, когда смеется. Заметна ее ямочка на щеке или нет. Через то ли плечо перекинуты ее длинные черные волосы.

– Покрути сережки, зайка, – напомнила мать.

Со дня рождения Нэнси прошло несколько месяцев, но уши по-прежнему болели. Она поворачивала сережки каждые