Владимир Краковский - ДЕНЬ ТВОРЕНИЯ Страница 100

Второй, видать, тоже обессилел: полный, говорит, портфель ягод набрал…

Автор уже неоднократно брал такого же рода тайм-ауты. Сейчас он расскажет еще одну притчу, прямого отношения к повествованию не имеющую.

Один дурак поднял на дороге кирпич, принес в дом и говорит: «Я нашел кирпич». – «Не нашел, а просто поднял», – возразили ему. «А почему нельзя сказать нашел?» – спросил дурак.

«Потому что то, чего много, не может считаться найденным», – ответили ему.

Дурак учел это и на следующий день принес в дом хрустальную вазу. «Я нашел хрустальную вазу», – сказал он и объяснил, что ваза стояла в чьем-то открытом окне и таких больше нигде нет. «Не нашел ты ее, а украл», – возразили дураку. «А почему нельзя сказать нашел?» – спросил он.

«Потому что то, что принадлежит другому, не может считаться найденным», – ответили ему.

Дурак учел и это. На следующий день он принес в дом бабочку. Она била крыльями об его пальцы, но дурак держал ее крепко. «Я нашел ее на лугу, – объяснил он. – Не украл и не поднял». – «Ты ее поймал», – возразили дураку. «А почему нельзя сказать нашел?» – спросил он.

«Потому что то, что рвется из рук, не может считаться найденным», – ответили ему.

Дурак надел свои лучшие одежды и ушел из дому. Он вернулся через три недели с девушкой, прекрасней которой нет на свете. Она влюбленно смотрела дураку в глаза, и ресницы ее вздрагивали от восторга. «Наконец-то я нашел, – сказал дурак. – Не украл, не поднял, не поймал. Я нашел ее». – «Ты обольстил ее», – возразили дураку. «А почему нельзя сказать нашел?» – спросил он.

«Потому что то, чего добиваешься в лучших одеждах, не может считаться найденным», – ответили ему.

Дурак надулся от умственных усилий и покраснел от досады. Он был упрям и смел, поэтому, пристегнув к поясу меч и взяв в руки копье, отправился в путь, оставив дома родственников, друзей – у дураков тоже есть друзья – и красавицу. Он не вернулся ни через месяц, ни через год. Ни через два, ни через три. Красавица сидела в углу, смежив веки, так как не на кого ей было влюбленно смотреть. На четвертый год обеспокоенные родственники и друзья – у дураков их даже больше, чем у остальных людей, – отправились на поиски. Они прошли шесть континентов и переплыли двенадцать морей, побывали в тридцати семи государствах и семидесяти трех городах. И вот на краю огромной пустыни, посреди красных песков они увидели лежащего дурака. Из груди его торчала черная стрела.

«О! – вскричали родственники и друзья. – Ты поднимал, воровал, ловил, обольщал, и вот – о, горе нам! – наконец, нашел! Смерть!»

Дурак лежал бездыханный, недвижный и немой.

«Он никогда больше не раскроет свои уста, – рыдали родственники и друзья. – Он даже не спросит нас, почему о смерти можно сказать нашел!»

«Почему о смерти можно сказать нашел?» – спросил дурак.

Родственники и друзья обрадовались, подняли дурака, отвели его домой и все началось сначала.

Тина распахивает окно и смотрит вниз. Внизу – лужа. Июльское солнце бросает в нее столько лучей, что отражать всех их обратно для лужи изнурительный, напряженный труд, на пределе. Лужа сверкает неистово, зло; кажется, вот-вот не выдержит, закатит истерику, будет взрыв.

Рядом с нею, на ее краю – мальчик лет двенадцати. Сверкание захлестывает его, он почти невидим. «Мальчик, – говорит Тина. – Если я попрошу тебя позвонить – позвонишь?»

Вера уехала в пионерский лагерь, Тина заперта и одинока. Больше попросить некого.

Мальчик смотрит вверх: солнце стоит над головой, Тину он не видит. Они невидимы друг для друга и разговаривают как в темноте. «Куда тебе? В «Скорую помощь?» – «В одно место. Я тебе выброшу бумажку с номером». – «И двушку выбрось. У меня нет».

Тина бросает – двушку, завернутую в листочек с номером телефона. «Подожди, – говорит она. – Я еще две выброшу, на всякий случай». – «Бросай одну», – советует мальчик.

Она думает так: случай – это то, что бывает один раз. Значит, и монета для случая должна быть одна. «Я брошу все-таки две, – говорит Тина. – Мало ли что». Она бросает две двушки. Одну мальчик ловит из темноты солнечного сверкания на лету и потом целый день испытывает от этой нечаянной ловкости горделивое чувство, другая падает в мокрую и мягкую землю возле лужи, не катится, не подпрыгивает, а издает короткий сочный звук умелой пощечины и тут же принимается неистово сверкать – как лужа и как солнце. Теперь их трое.

Мальчик выковыривает монету из грязи, обтирает о штаны и идет к телефонной будке. «Скажи, что я не смогу прийти!» – кричит вслед Тина. «Кому сказать? – мальчик останавливается. – Как его фамилия? Вдруг не тому скажу». – «Тому, тому», – говорит Тина, и мальчик продолжает свой путь.

При этом он насвистывает песенку, услышанную час назад из транзисторного приемника, который нес мимо дома какой-то парень. А может, и девушка – мальчик не смотрел, он слушал. Это была третья новая песенка за сегодняшний день. Две предыдущие он услышал из открытых окон чужих квартир. И все три насвистывал. Стоило ему услышать какую-нибудь мелодию, как он тут же принимался ее насвистывать. Такой уж был мальчик. А если только обрывок мелодии, то начало и конец он сочинял сам.

На редкость способный в музыкальном отношении был мальчик.

Он шел к телефонной будке и насвистывал. У него но было никаких других дел, кроме как выполнять чужие поручения и сочинять песни.

Верещагин решает: сначала он вырежет мундштук, он давно собирался. Быстренько вырежет мундштук, а потом сядет за повторные расчеты, от которых его тошнит. Правда, должна прийти Тина, но он не даст ей сидеть больше получаса, выпроводит и сядет за повторные расчеты, без которых, хоть и тошнит, обойтись нельзя. Все, что можно проверить предварительно, нужно проверить предварительно. Семь раз отмерь, один – отрежь. У него один патрон в патроннике, один шанс в жизни, все, что можно проверить предварительно, нужно проверить предварительно.

Но сначала он вырежет мундштук. Он может это себе позволить, потому что давно мечтал. У него с незапамятных времен приготовлена палка кизилового дерева, вчера в мастерской института он просверлил в ней сквозную дыру и обточил поверхность. Теперь остается нанести ножичком разные красивые узоры – своей фантазией, на свой вкус! – и можно засесть за повторные расчеты, от одной мысли о которых тошнит. Если бы Верещагина подпустили к – хоть плохонькому! – компьютеру, он за час все сделал бы. Но к компьютеру не подпускают, что ж, значит, вручную, авторучечкой, с помощью таблицы умножения, таблицы логарифмов, таблицы Вейбула, таблицы Лопиталя. Бухгалтерская работа! Причем второй раз. Верещагина всегда тошнит от всего, что второй раз. Если б он делал второй мундштук, его тоже тошнило бы. Но мундштук он делает впервые в жизни.