На Юпитере - Эндо Биндер Страница 10

Логика Суинертона кажется убедительной, хотя нам и трудно уследить за ходом всех его мыслей. Если смотреть на вещи масштабно, то на Земле эволюция идет медленно, потому что ей незачем спешить. Жизнь на Земле легка – за исключением жестокой борьбы между видами. На Ганимеде же борьба идет против самого главного и страшного врага – против окружающей среды.

Поэтому здесь эволюция невероятно ускорена. Густой мех становится еще гуще, спасая от холода. Рога делаются легче, чтобы компенсировать прибавившийся вес. Копыта твердеют, чтобы легче было выкапывать пищу из-под снега.

Но затем – бац! – и что-то идет наперекосяк. Зубы оказываются слишком мягкими, потому что весь кальций уходит в утяжеленные кости, и вид вымирает от голода. У потомства зубы крепче, но копыта мягче. У внуков и зубы крепкие, и кости отличные – но сердце работает на износ. И так продолжается бесконечно, вечно не дотягивая до того абсолютного совершенства, которое необходимо в этом первобытном, жестоком мире.

Это трагично, говорит Суинертон. Жизнь закрепилась на этом мрачном, суровом форпосте, но даже спустя бесчисленные века она не продвинулась дальше. И эволюция, отбрасывая виды направо и налево, безумно стремится найти формы жизни, способные бросить вызов всем стихиям.

Это печально. Однажды Суинертон наткнулся на целое стадо оленеподобных существ, замерзших насмерть. Из-за небольшого понижения температуры тот мох, которым они питались, стал несъедобным на многие мили вокруг. За несколько часов они умерли от голода и замерзли стоя. Таков жестокий темп жизни в условиях здешней странной, стремительной смены зимы и лета, проходящих при минусовой температуре, в которых вынуждены существовать эти животные.

Мы чувствуем себя здесь чужаками. Как кремниевые люди, прилетевшие на Землю с жаркой планеты и решившие, что жидкая вода – это признак холода. Для них любая температура ниже точки кипения была бы ледяной стужей. Им было бы не понять, почему из-за плохого лета еды стало мало; ведь для них это означало бы лишь падение температуры на несколько градусов в той зоне шкалы, где это вообще не имеет значения.

Лучше бы Суинертон не находил то замерзшее стадо. Ведь он принес несколько туш в лагерь, и мы съели их, соскучившись по свежему мясу. Фон Целл доложил, что в мясе нет опасных элементов – но как минимум один там точно был. Гормон, запускающий сверхэволюцию!

Привет, Вторая Венерианская Экспедиция! Мы знаем, что у вас тоже проблемы – вы потеряли человека из?за смертельной плесени, и большинство из вас больны. Но мы справимся, обе наши экспедиции. Настоящую экспедицию ничем не сломить!

Сто шестьдесят седьмой день.

Дела идут не слишком хорошо. Чтобы яснее объяснить наше положение: гормон ускоренной эволюции действует и на нас!

Суинертон принес оленье мясо месяц назад. Карсен приготовила из него сочные стейки, и мы все знатно наелись. Мясо было пикантным, нежным и невероятно вкусным.

«Отлично, – сказал тогда капитан Этвелл, насколько я помню. – Нет ничего лучше свежей горячей еды в холодном климате. Это поддержит наши силы».

Первые признаки появились уже через неделю. Маркерс неуклюже возился с винтами настройки своего телескопа и жаловался, что его пальцы «словно стали толще». Тарней, наш корабельный парикмахер, заметил, что на этот раз нам всем как-то подозрительно быстро понадобилась стрижка. Когда он принимался за работу, наши волосы оказывались настолько жесткими, что тупили его ножницы.

Мелочи – но их становилось все больше, и они складывались в зловещую картину.

По-настоящему мы заподозрили беду лишь тогда, когда ногти на руках и ногах начали утолщаться и твердеть. Этвелл обеспокоенно попросил Парлетти, нашего врача, объяснить происходящее.

– Акромегалия, – неуверенно предположил Парлетти. – Увеличение черт лица и суставов. Но почему она поразила всех нас одновременно? Это явное нарушение работы желез внутренней секреции.

– Наша еда, – вмешался Линг. – Мы все едим одно и то же.

– Еда!

Именно в этот момент Суинертона осенило и он взволнованно продолжил:

– Подавление деятельности желез гормоном из мяса этих оленей. Поразительно! В ганимедской плоти содержится гормон, ускоряющий обмен веществ и приспосабливающий организм к холоду. Он пытается адаптировать кожные покровы к окружающей среде. Поразительно!

– Говорите яснее, – потребовал от него Этвелл. – Что с нами происходит?

– Наши волосы утолщаются, чтобы защитить нас от холода, – продолжил Суинертон. – Наши ногти пытаются превратиться… ну, в своего рода копыта!

У нас перехватило дыхание.

– Не паникуйте, – попытался успокоить нас Суинертон. – Действие гормона скоро сойдет на нет. Разумеется, ганимедского мяса мы больше есть не будем, иначе процесс продолжится. Мы просто временно побыли подопытными кроликами для нового, поразительного гормона, о существовании которого я и помыслить не мог!

Однако неделю спустя Суинертон и сам не на шутку разволновался. Мы выбросили оленье мясо, но процесс и не думал останавливаться. Наши губы начали утолщаться, а веки заплыли жировой тканью. Нам приходилось стричь ногти и волосы ежедневно. Волосы на руках и ногах тоже стали расти, превращаясь в лёгкий мех.

– Это не гормон, Суинертон, – сказал однажды фон Целл, опираясь на свои химические знания. – Это фермент. А фермент самовоспроизводится в кровотоке, тогда как гормон постепенно выводился бы из организма!

Суинертон мрачно кивнул в знак согласия. Остальные не поняли, о чем речь, и он объяснил:

– Наши обычные железы выделяют гормоны в кровь. Их приходится постоянно вырабатывать заново, чтобы поддерживать обмен веществ. Но жизнь на Ганимеде основана на принципе ферментов. Фермент производится прямо в кровотоке. Стоит процессу начаться – и он поддерживает сам себя. Это похоже на микробы болезни: сначала они закрепляются в организме, а затем набирают силу. Вся ганимедская жизнь пропитана этой «болезнью» сверхэволюции!

Он продолжил с мрачной торжественностью:

– Назначение этого фермента – приспосабливать обмен веществ к условиям Ганимеда. Не вообще к каким угодно условиям, а именно к ганимедской среде. Поэтому, хотя мы в основном живем практически в земных условиях – в наших отапливаемых помещениях, – фермент все равно продолжает перестраивать нас под Ганимед.

– Единожды проникнув внутрь, он действует, как яд или болезнь, идущая своим ходом – неумолимо, неотвратимо!

Не знаю толком, как продолжать.

Месяц назад нас поразил этот недуг. Сегодня, если бы вы нас увидели, вы, скорее всего, отвернулись бы в ужасе. Волосы на наших головах превратились в жесткую, густую свалявшуюся