Лес заблудших душ - Дин Кунц Страница 52

Монгер и Рэкман уже переместились к стене, увешанной инструментами: там висят топор, топорик, сабельная пила, цепная пила, дрель и циркулярная пила. Оба громилы стоят перед этим молча, почти благоговейно, и вряд ли это благоговение рождено любовью к столярному делу.

— И ещё кое-что, — говорит Вектор, подходя к экскаватору. — Этот тёмный бетон под машиной.

— Сырость. Просто вода, — говорит Тротт.

— Да ну?

— Она окатила его из шланга снаружи, потом загнала сюда, вот он несколько часов и капал.

— Ну ты прям настоящий детектив.

Не имея слуха к сарказму, Тротт с самодовольным видом кивает.

— Ну, с техникой я дело имел.

— Недавно она вела серьёзные земляные работы, — говорит Вектор. — Нужно осмотреться вокруг и понять, что именно она тут затеяла.

47

Ночная стража волков

Лес во всякое время одновременно и сновиден, и реален. Днём это дивная выставка зелёной архитектуры, столь же отрадная, как всё самое прекрасное в лучших видениях спящего. Ночью же Вида часто думала о нём как о тенистой сцене, где лунный свет местами собирается, как туман, а звёздное сияние капает сверху, и повсюду за масками листвы и усыпанных шишками ветвей словно скрываются волшебные существа — сильфы, феи, эльфы, — готовые выйти вперёд и разыграть забавный сон в летнюю ночь. Но теперь в этом краю нет ничего, что подошло бы для сказки мастера светлой фантазии; напротив, он сделался жутким, чуждым, словно иная вселенная вошла в соприкосновение с вселенной Виды, и частицы одной забурлили в пустотах между частицами другой — без губительного столкновения, но оставив после себя странную материю и непостижимые присутствия.

Эта жуть рождается из сознания того, с какими людьми ей предстоит здесь столкнуться, — из того, что её любимый дикий лес стал полем битвы, изменившись так, как она никогда не могла бы вообразить.

Без спешки, но и без тягостной медлительности один час перетекает в другой. Теперь, пользуясь при необходимости фонарём Tac Light, она размеренно поднимается через неподвластный времени лес и выходит на гребень, за которым полка ровной открытой земли открывает неглубокие заросли канадского дёрена.

Поднявшись уже на такую высоту, где прохладно настолько, что змеи вряд ли будут в движении, она снимает рюкзак, чтобы подложить его под голову. И ложится среди мутовок зелёных листьев и крохотных белых цветов, принимая ту скудную постель, какую может дать канадский дёрена.

Вида намерена поспать два часа и проснуться, когда над ней займётся первый свет. Она чувствует, что с наступлением утра уже не будет просто спасаться бегством от врагов. Она будет ещё и продвигаться к откровениям, которые поднимут смерть Хосе из разряда несчастного случая в разряд убийства и мученичества в глазах тех, кто до сих пор слеп к этой истине.

Её сон без сновидений подобен приливу, на котором она плывёт, мягко поднимаясь и опускаясь между этим миром и миром иным. Порой, когда прилив выносит её ближе к миру, она, быть может, слышит вздохи и тихое дыхание, будто чувствует, как рядом ворочаются во сне другие спящие, откликаясь на свои сновидения. Веки её так тяжелы, что поднять их невозможно. Она выбирает верить, что Лупо и стая улеглись в канадском дёрене, чтобы сторожить её, пока она лежит беспомощная; эта мысль приятна, и прилив уносит её вниз, в лощину ещё более глубокого сна.

48

Вечная Лань

Вечером накануне того дня, когда Огден тихо умрёт в своей постели, — Виде восемнадцать, ему восемьдесят пять, — они долго сидят за ужином, и дядя завораживает её рассказами о кочевых народах, что некогда странствовали по равнинам и горам этого штата, охотились на бизонов и исследовали новые земли: юты, шайенны, арапахо, апачи и шошоны. Он много о них знает и искренне ими восхищается. Они были столь же коварны и жестоки, какими бывают люди во все времена и во всех местах, но среди них было не меньше, чем в других культурах, храбрых, благородных и мудрых; у них были богатые традиции и своды правил, которыми они упорядочивали свою жизнь. Он сентиментален, однако в его сентиментальности есть всё — от светлой ностальгии до печали.

— Они уходят, — говорит он. — И мы тоже. Эта страна уже не та, какой была, когда я был мальчишкой.

В юности Огден знал многих шайеннов, апачей и шошонов, которые по-прежнему хранили верность своей истории и своим предкам. Три четверти века спустя мало кто знает правду о прошлом во всех её переплетённых нитях — или вообще хочет её знать. Одни держат казино и изворотливы, как вегасские шулера, что с ними в доле. Другие уваривают свою культуру до приторной эссенции из красок, шума и плясок, лишая её сложного смысла и одновременно очищая для удовольствия публики. С каждым поколением молодые всё меньше определяют себя через историю, из которой родились, и всё охотнее вливают себя в единую форму, какую требует глобализм. Это верно и для недавних поколений других культур, для всех рас и этнических групп. Правящая элита громогласно превозносит разнообразие, но при этом мощными инструментами технологий превращает всех в одинаково мыслящих рабочих пчёл и бездумных потребителей, в послушное единообразие. Дядя прожил достаточно долго, чтобы увидеть это, устать от этого и оплакать.

Ближе к концу вечера, уже на более светлой ноте, он начинает рассказывать яркие, прелестные истории о шайеннской девушке по имени Вечная Лань. По его мнению, другое имя, навязанное ей бюрократическим государством, даже произносить не стоит. В 1953 году Вечная Лань была целительницей, посвятившей себя сохранению знания древних способов врачевания, но вместе с тем и художницей с большим будущим: она работала карандашом и маслом, писала портреты — чаще всего ещё живых старейшин своего народа, — и каждый был исполнен с изысканной тщательностью, заботой и уважением.

— Портрет в библиотеке, — говорит Вида.

— Да. Её подарок.

Только теперь, вырастив Виду больше чем за тринадцать лет, он открывает, что именно Вечная Лань угадала существование россыпного прииска и привела его к нему, что именно она научила его, среди множества прочего, какие грибы съедобны, а какие ядовиты, что именно она спасла его от отчаяния, когда он вернулся домой с войны, которую вёл против безжалостного и