Село - София Фиялова Страница 4

Пётр, оставив собеседницу наедине с её невысказанными вопросами, коротко махнул рукой в знак прощания и зашагал в сторону дома, возле которого припарковал машину. Походка его была ровной и неторопливой, как у человека, который уже много лет проходит одну и ту же дорогу и знает каждую неровность на своём пути.

Петру было лет пятьдесят. Это был высокий, худощавый мужчина с пронзительными серыми глазами, небрежной щетиной и висками, слегка подёрнутыми сединой. В первую встречу он показался Вере молчаливым и нелюдимым, особенно на фоне его сестры — Светы — яркой карьеристки, истинной жительницы большого города.

Когда Пётр вошёл в комнату, Серёга, развалившийся на стуле, медленно повернул голову, мимоходом кивнул ему — больше для подтверждения: «Вижу, пришёл», — и снова уставился в окно. За стеклом ночь вступала в свои права, а за тонкой линией улицы стоял дом у воды — в нём всё ещё горел свет, вспыхнувший всего минуту назад.

— Давно она не появлялась, — заметил Серёга, даже не подумав об обычных словах приветствия. — Тебя, родимого, ждала.

Пётр поморщился, шагнул к столу, тяжело опустился на стул, и, не глядя в сторону собеседника, буркнул с беззлобным раздражением:

— Да иди ты.

Пётр скрестил руки на груди, всем своим видом давая понять: он не собирался втягиваться в старые разговоры, в эти бесконечные круги, по которым они ходили уже не первый год. Мол, всё, что можно было обсудить, обсудили давным-давно — и не раз, и не два, — и всё равно упирались в одну и ту же стену. Новых выводов тут не будет, а значит, нет смысла сотрясать воздух и тратить слова.

— Привёз? — не отставал Серёга.

— Сама приехала, на своей машине.

— И останется?

— А чего ей не остаться?

Серёга фыркнул, и в этом звуке засквозило что-то вроде иронии — то ли над Верой, то ли над Петром, а может, над селом, которое виртуозно умело перемалывать чужие надежды. Его загрубевшие пальцы с тёмными линиями под ногтями скользнули по столешнице, нащупывая рюмки.

Он наполнил обе, криво улыбаясь в сторону Петра, и покачал головой — в такт каким-то мыслям, что звучали у него в голове, но вслух не произносились. Пододвигая рюмку к Петру, он всё же сказал, негромко, но с явным уколом:

— Потому же, почему ты отсюда умотал. И Светка. И мать твоя.

Пётр дёрнулся, но ничего не сказал, только задумался. Он поднял рюмку, выпил молча, не чокаясь, и отломил кусок хлеба, но не стал есть — только медленно перекатывал его в пальцах, разминая рыхлый мякиш, пока тот не стал упругим комком.

— Вот не надо, — сказал наконец он. — Про мать — не надо, — Пётр пристально смотрел в стол. — У тебя хоть свет не мигает. А там… — он кивнул сквозь стену, туда, где в сумерках стоял дом, который Пётр совсем недавно продал. — А там как будто мать до сих пор ходит, — закончил он почти шёпотом.

Вера в те минуты поставила на крыльце сумки и на мгновение застыла, не решаясь зайти внутрь. Среднего роста, с худощавыми плечами и тонкими, чуть нервными руками, которые всегда находили себе занятие — то закрутят прядь волос, то постучат по столу ногтем — это была женщина с регулярно собранными в небрежный пучок тёмно-русыми волосами, узким лицом, чуть выдающимися скулами, прямым носом и внимательным взглядом темно-карих глаз.

Ей этим летом должно было исполниться тридцать лет. Рубеж, про который одни говорят «всё только начинается», а другие — «пора бы уже определиться». Вера и сама, пожалуй, чувствовала на себе его влияние. Может, это был кризис, может, выгорание. Хотя, если быть честной, дело, скорее всего, было в Диме.

Вера старалась о нём не думать. Старалась — и всё равно думала, как бы плотно ни закрывала эту дверцу в памяти. Мысли о нём всплывали сами, без спроса, липли к каждому мгновению тишины, и каждый раз показывали: невозможно вычистить из себя то, что успело стать частью твоей сути.

В какой-то момент их с Димой разговоры оборвались — не было звонков, переписок, привычных шуток на грани. Только этот застывший пробел, который никем другим заполнить не вышло. И где-то глубоко внутри она знала: сколько бы времени ни прошло, он всё равно останется в её душе, но уже не вернётся.

Всё это постепенно, незаметно для неё самой, сложилось в одно простое, но упорное желание: найти дом в глухой деревне, запереть городскую квартиру на ключ и сбежать так далеко, чтобы шум и лица привычной жизни остались в другой, чужой реальности. Уехать туда, где никто не знает её имени, где можно выключить телефон и положить его в ящик, забыв о нём на неделю, где вместо бесконечной жвачки новостей и тревожных мыслей будет покой, способный перекрыть внутренний шум.

Вера уже пару лет работала на фрилансе, а значит, не была привязана к конкретному офису или маршруту между домом и работой. Эта свобода, ещё недавно казавшаяся роскошью, теперь превратилась в инструмент для побега. Поэтому, когда пару месяцев назад на популярном сайте объявлений она наткнулась на скромную, плохо отфотографированную публикацию о продаже небольшого дома по цене, на которую даже не нужно было брать кредит, она задержалась на странице дольше, чем собиралась.

Фотографии были тёмные, снятые на телефон — то под углом, то с полутенью от пальца. Эта небрежность в них зацепила её сильнее, чем идеально вычищенные коттеджи из соседних объявлений. В этих снимках не было ни малейшей попытки понравиться. Казалось, будто тот, кто их выкладывал, и не рассчитывал, что этот дом вообще кому-то нужен. И именно это ощущение ненужности Веру и притянуло.

Света, сестра Петра — именно она и разместила объявление, — расписывала село и дом в лучших красках. Свет есть, интернет и сотовая связь работают, раз в неделю приезжает автолавка с продуктами. До ближайшего крупного населённого пункта — пятнадцать километров, так что в селе не было ни гула города, ни бурчания машин — ничего.

Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой — настолько, что внутри Веры сразу зашевелилось то самое осторожное недоверие, которое всегда возникает, когда предложение кажется чересчур заманчивым. Вера в своё время насмотрелась достаточно фильмов ужасов, чтобы автоматически