Прачечная потусторонних услуг - Владимир Ахматов Страница 37

Самый счастливый момент настал у двери, за которой начинался большой мир. Он затаил дыхание и распахнул её.

Солнце ударило в глаза. Запахи опьянили. Уличный гам оглушил.

— Господи, как хорошо! — вслух сказал он и, споткнувшись, посмеялся над собой.

Утро — его самое любимое время дня. Воздух звенел, напоенный силой. Казалось, само небо еще не успело устать и зовет в полёт — раскинь руки — лети!

На остановке Вадим с удивлением отметил появление новых маршрутов, новых автобусов, новых дорог. Чему удивляться? Москва живёт, растёт, меняется, никогда не тратя время на пустое ожидание отставших коматозников. Даже одежда у людей стала ярче, смелее. В маршрутке играло незнакомое радио, пели неизвестные песни.

Пять лет — как это много!

Он шёл по улице детства, узнавая и не узнавая её. Взрослые деревья выросли на месте заросшего газона, где раньше бездомные собаки и граждане справляли нужду. Разбитая песочница превратилась в яркую площадку. Дом покрасили, у подъезда — новые иномарки — благосостояние соседей растет! Денег ему выделили немного, но он легко с ними расстался, купив в киоске скромный букет для мамы.

Дверь в подъезд теперь закрывалась на кодовый замок. Пришлось подождать почти двадцать минут, пока новый сосед не впустил его. Незнакомый лифт, чужие почтовые ящики. Стало грустно — будто не домой вернулся, а приехал из какого-нибудь Новосибирска, погостить в столицу. На своём этаже не увидел ни одной старой двери — все новые, чужие.

— Вадик! Наконец-то! — мама распахнула дверь, едва он позвонил. Она всегда открывала, не спрашивая «кто там».

— Я спешил… — не успел договорить, оказавшись в объятиях.

Он, видимо, сильно вырос — мама теперь едва доставала ему до плеча. Памятуя о словах врача, с тревогой разглядывал её. Похоже, дело плохо. Мама обмотала голову платком и бинтами, оставив лишь щели для глаз и рта. Нехорошо. Выглядела она одновременно забавно и жутко — напоминая и мумию, и японского ниндзю.

— Сынок, что ж мы стоим на пороге? Заходи скорее! Я голубцы приготовила — твои любимые!

— Я сейчас съем всё что угодно!

В квартире его охватило тягостное предчувствие. И в зале, и в его комнате, и на кухне на окнах задёрнуты шторы — в доме пахло болезнью. Мама, явно его стесняясь и опасаясь вопросов о недуге, безостановочно болтала обо всём и ни о чем, не давая вставить слово. Накрыла на стол, а сама скрылась в ванной.

Поев, Вадим постучал в закрытую дверь.

— Мам, давай выходи. Надо поговорить.

— Ох, сынок, может, отложим?

— Зачем? Что изменится?

— Не знаю…

— Жду в зале.

Она вышла через пять минут, всё в той же странной маске.

— Мам, снимай.

— Вадик, не надо…

— Мы преодолеем это вместе. Ты моя мама, я должен знать.

— Боюсь… — она колебалась, заламывая руки, переживала. — Так стыдно, ты не представляешь — это мерзопакостно!

— Мам!

— Ладно… Но прости заранее…

Безвольно опустившись в кресло, она начала разматывать бинты. Ближе к коже ткань из белой стала коричневой, липкой. Пахло гноем. Сглотнул. Перед последним слоем она замешкалась, собралась с духом и решительно сняла повязку.

Бугры. Гной. И правда, мерзость.

Вадим не смог сдержаться — скривился, только на миг, но и этого много. Мама поняла. отвернулась, хотела снова намотать бинт, но он остановил её.

Прекрасное мамино лицо — самое родное с детства бесследно исчезло. О нем даже ничего не напоминало. Воспалённая кожа, усыпанная прыщами, огромные неровные шишки на бровях, скулах, сочащиеся гнойники на щеках, подбородке, лбу. Левый глаз почти скрыт под опухолью. Нос распух втрое, став багровым. На шее та же картина, но ещё и кожа отслаивалась лоскутами. Казалось, кто-то взял её любимые зелёные глаза и переставил на физиономию чудовища.

— Всё! Хватит! — мама отвернулась, бесшумно плача, снова наматывая бинт.

— Мам…

— Молчи! Я всё видела! И не говори, что тебе всё равно как я выгляжу. Я — урод! Врачи молчат, но я знаю, даже если это пройдёт, шрамы останутся…

Он хорошо знал её, поэтому не стал утешать. Просто обнял. Прижал крепче. Заплакал вместе с ней, тихо повторяя:

— Ты поправишься, обязательно поправишься, я обещаю. Будешь здорова!

Выплакавшись, она прошептала:

— Знаю, что поправлюсь… Когда ты уснул… Мы завели котёнка, Машку. Такая нежная лапочка… А на днях она за мухой погналась и с балкона сорвалась… Я её за гаражами похоронила. Бабушка говорила, что кошка забрала с собой смерть из дома…

Вадим ужаснулся:

— Мам, о чём ты? Ну, какая смерть? Рано тебе о таком думать!

— Ага.

— Выдумают же — кошки, смерть…

Весь день они провели вместе. Болтали о ерунде, смотрели телевизор, перебирали старые фотоальбомы. Около семи мама ушла на кухню собирать закуски к ужину, хотела открыть припрятанную бутылку вина. Вдруг оттуда раздался нездоровый, свистящий кашель. Нехороший. Булькающий. Звон разбитого стекла. А следом стон.

Вадим ворвался на кухню и застыл. Всюду кровь: на полу, на кафеле со смазанным отпечатком ладони, на дверце холодильника.

— Мама⁈

Она лежала на полу, сжимая горло руками, — хрипела, задыхалась.

Он охнул. Можно быть готовым ко всему, но не к этому. Никому не пожелаешь увидеть, как родной человек бьётся в луже собственной крови, размазывая её. Особенно маму. Почему-то показалось, если поднять её, усадить на стул — кошмар закончится, ей полегчает. Но мама была такой тяжёлой, а руки скользили, разъезжались. Откуда же столько крови? Он повторял: «Мама, мама, что с тобой? Как помочь?» — а она хрипела, слабо отталкивала его. В отчаянии он наконец-то вспомнил про телефон. 03.

Скорая ехала дольше, чем вечность.

Мама сидела на полу, прислонившись к батарее. Каждый вдох давался ей с трудом. Из горла вместе с хрипом текла слюна, смешанная с гноем и кровью. Грязная субстанция сгустками капала с лицевой повязки на линолеум. Он принёс одеяло — укрыл её. Принёс тряпку, вытер её руки. Она хотела ему что-то сказать, но сил хватало только на сбивчивое, свистящее дыхание. Слёзы застилали глаза, ручьем текли по щекам и падали в мамину кровь. Он пытался их смахивать — да толку.

— Мама, пожалуйста, не оставляй меня… Держись… Прости… Мама?.. МАМА⁈

Она перестала дышать ровно тогда, когда