Водяной 3 [СИ + иллюстрации] - Константин Паули Страница 34

— Ладно. Но просьба та же. Аккуратно. Он может быть нашим фанатиком, может заманить, оглушить, создать обережный круг. Ты считай, что по краю ходишь.

— Да, мой генерал!

— Хватит ёрничать, Вадим Иванович. Жду звонка.

* * *

Почти все населённые пункты Кубани переживают рост населения, строительство новых домов. Вместе с тем и почти полное отсутствие брошенных, пустых, потому что на них находятся желающие купить и заселиться.

У Колдухина была несколько иная ситуация. Риелторы обходили его стороной. До моря ехать два-три часа, работы нет, озеро — гигантская зелёная лужа (я, кстати, это тоже собираюсь менять), и купаться в нем рисковали только утки. Леса нет, парка нет, ДК официально тоже пока нет. Из достопримечательностей только поля, пустыри и заброшенные сады. Словом, отсюда население много лет «утекало».

Колдухинцы ещё не осознавали начавшихся перемен, но процессы уже шли полным ходом. Как это обычно случается с масштабными преобразованиями, изменения требовали времени и преодолевали сопротивление прежних устоев.

В посёлке было много брошенных домов. Может быть, каждый третий.

В большом городе пустой дом — это дыра в пейзаже. Это выбитые стёкла, проваленная крыша, место, где кучкуются алкаши и бродяги. Предмет для раздражения соседей, коммунальщиков и полиции, для пожарной службы постоянный риск что подростки устроят там пожар.

В нашем посёлке дома умирали иначе. Они застывали. Хозяева уезжали в города или умирали, а родственники продавать «родовые гнезда» не спешили. Да и кому продавать?

Поэтому о том, что дом брошен, можно было понять по косвенным признакам — у него зарастал двор, не обхаживался огород, оконные стёкла покрывались пылью, калитка врастала в землю.

Раиса Никитична ушла в мир иной полгода назад, ещё до моего приезда в Колдухин, я её никогда не видел. Но мимо её дома, конечно же, проезжал много раз, равно как и мимо прочих местных строений.

Каждый дом — это маленький мир.

Конкретно этот мир ощутимо изменился. Домовой прав.

Двор вычищен, выкошен, из трубы шёл дым. Окна блестели свежей синей краской, резко контрастирующей с облупившейся штукатуркой стен. Входная дверь тоже была покрашена — густо, щедро, с потёками. Словно кто-то пытался замазать прошлое толстым слоем алкидной эмали.

Я заглушил мотор. Вышел, накинул на плечо сумку. Когда ты несёшь одно письмо или другую депешу, сумка не нужна. Однако её всё равно носят, потому что она атрибут, сразу показывает, что человек — почтальон.

Калитка чуть скрипнула, но поддалась легко. Смазали.

Я прошёл по дорожке к дому, а пока шёл, осматривался.

Машины не было. Ни во дворе, ни за воротами, нигде, а трава у ворот не примята колёсами.

Я поднялся на крыльцо и постучал. Три коротких удара.

Дверь распахнулась мгновенно, будто меня ждали, стоя прямо за порогом.

— Здравствуйте!

Передо мной стоял парень. Лет двадцати пяти, может, чуть больше. Лицо открытое, крупный нос, широкие скулы и ослепительная, белозубая улыбка, какую редко встретишь.

— Здравствуйте, — я чуть замедлил с ответом, вглядываясь в тёмный проём за его спиной. Ничего и никого. И дом как дом, не выглядит подозрительного.

— А Вы, простите, кто будете? Тут раньше Раиса Никитична жила. К ней даже письма кое-какие скопились, казённые, однако в связи с кончиной их стало некому вручить.

Парень понимающе кивнул, ни на секунду не сбавляя градус дружелюбия:

— Да, бабушка умерла. Я вот, как смог, выбрался приехать. Оформляю наследство. Меня Макар зовут. Макар Ханыков.

Он протянул мне руку. Я пожал. Ладонь сухая, тёплая, крепкая. Рукопожатие уверенное, но без агрессии. Не рука рабочего, но и не пальцы пианиста. Где-то посередине.

— Вадим, — представился я. — Поселковый почтальон.

— Очень приятно, Вадим! Я заявление нотариусу уже подал, а он велел дом в жилой вид приводить. Сказал — вступление в наследство.

— Так Вы получается — наследник?

— Внук, — охотно пояснил Макар. — У неё дочь была, Настасья Филипповна, мама моя. Она умерла давно. Убили. И брат погиб. А я, соответственно, единственный внук и наследник. Я у бабушки-то и не был никогда, мы в Оренбурге жили. Но решил, что сейчас нужно сделать всё правильно.

Я снова скосил глаза на пустой двор:

— Простите, что лезу, работа такая. Положено знать, кто где живёт, кому какую почта доставлять. Опять же, с меня участковый спрашивает, я должен быть в курсе.

Макар рассмеялся, легко и звонко:

— Понимаю! Сельские порядки.

— Поселковые, — поправил я его. — У нас тут не село.

— Ну, в общем, Вадим… Пока оформление идёт, я тут живу. Нотариус, кстати, советовал на работу устроиться и с соседями контакт наладить, вдруг мне придётся вступать в наследство в судебном порядке. Не знаете, есть тут у Вас варианты по работе?

Я скептически хмыкнул:

— Не особенно. С работой в посёлке пока что туговато. Разве что завод начали строить, там, за озером. Наверняка им рабочие руки нужны. Охрана, разнорабочие…

Макар внимательно слушал, чуть склонив голову к плечу. В его позе не было напряжения. Расслабленный, трезвый, уверенный в себе, словно не в чужой посёлок приехал, а на курорт.

— Ладно, приятно было поговорить, — я отступил на шаг назад, сходя с крыльца. — Если будет скучно — приходите на почту, там можно газету купить, с людьми поболтать.

Мы пожали друг другу руки, и я ушёл.

Сев за руль, я не спешил заводить двигатель. Посмотрел в зеркало заднего вида. Макар всё так же стоял в дверях, не закрывая их. Ждал, пока я уеду.

Я завёлся, тронулся и вырулил на дорогу, проехал пару сотен метров, и, убедившись, что скрылся за поворотом, достал телефон. Набрал Василису.

Глава 13

Метод контрразведки

Есть особое, почти медитативное удовольствие в том, чтобы готовить еду самому. Не покупать, не разогревать казённое, не есть в столовой, не сидеть и ждать, пока тебе приготовит твоя бабушка или мама.

Когда ты делаешь что-то сам, ты немножечко творец. Даже если это просто салат. Или, как в моём случае — рагу. Здорово резать лук, стараясь не плакать. Слушать, как шипит на сковороде ароматное подсолнечное масло. Чувствовать, как нож с хрустом рассекает картофелину.

На улице холодало, как и