Прачечная потусторонних услуг - Владимир Ахматов Страница 32

Открыл глаза. Темнота. В полумраке угадывалось убогое казенное заведение — неуютное, голое, но вылизанное до стерильности. Как пить дать, больничная палата.

Вадим сел, и панцирная сетка под ним скрипнула, прогибаясь в продавленную яму. За окном без занавесок пронеслась машина — и по стене проползла толстая полоса света, осветив соседнюю койку. Показалось — пустую, но нет. Там кто-то был. Сосед зашевелился, поднялся, сонно протирая кулаками глаза. Пацан его лет, но с совершенно седыми, как у старика, волосами. Альбинос, что ли?

— Ты живой! — громко прошептал седой, тут же начав тараторить. — Я тут седьмой день торчу, а ты ни разу не вставал. Все спал, иногда стонал. И пацаны, которых выписали, говорили — ты тут больше месяца валяешься, как овощ. Что с тобой стряслось? Давай, трави!

— Я, Вадим, — он не узнал собственный голос — стариковский хрип, а не голос.

— Точно! А я, Эдик! Только чур, не рифмовать! И вообще, лучше зови меня Эд. Теперь давай, выкладывай!

Вадим попытался откашляться.

— Тс-с-с, ты потише! — Эд поморщился. — Тут сестры — звери. Услышат, что болтаем — на завтрак бурдой накормят, и передачки отберут! Они называют это «Конфискат»! Сучки крашенные.

— Понял.

— Ну, ты расскажешь или нет?

Что рассказывать? Как он оказался в больнице? Вадим нахмурился, пытаясь пробиться сквозь вату в голове. Туман. Густой и непролазный. Сделал усилие, пытаясь выдернуть хоть что-то — и не смог.

Эд терял терпение, елозил на койке.

— Ну?

— Я… Я не помню.

— Блин, так и знал! Прямо как в «Богатые тоже плачут» — амнезия!

— Че?

— Память отшибло! А до этого ты в коме был! Ну-ка давай, вставай, проверим, можешь ли ходить? Если ноги отнялись, будет вообще улёт!

— Ты больной? Конечно, я могу ходить! — Вадим на всякий случай пошевелил пальцами ног под одеялом. — Слушай, ко мне кто-нибудь приходил?

— Мать твоя. Каждый день, кроме вторника и субботы…

— Угу, у нее суточные дежурства…

— Вооот! А говоришь — не помнишь! Кончай врать, мутишь что-то. Не томи, почему ты здесь⁈

Вадим и сам поймал себя на этом. Действительно, почему?

Он ясно помнил годовые оценки в дневнике и хмурое лицо отца из-за тройки по математике. Помнил, как с пацанами поехал на речку в начале июня — вода ледяная, все потом чуть дуба не дали. Помнил месяц на даче, показавшийся ссылкой длинною в вечность. Помнил первые дни в пионерлагере и тоску по дому, хоть в этом и стыдно было признаваться — по маме. Тамошняя речка была знатная: быстрая, с песчаными пляжами. Он даже зарекся ее переплыть до конца смены. А потом — только туман. Холод. Твердая подушка. И теперь вот болтливый Эд.

— Хоть убей, не помню…

Сосед на секунду расстроился, но тут же воспрял.

— Вспомнишь — стопудово расскажи! А я, прикинь, на вилы напоролся!

— Как так?

— Да по дурости! Родичи сплавили к бабке в деревню, мы в стогу балдели. Я с разбегу — хоп! А в сене — вилы. Вот, зырь! — Эд с гордостью задрал майку, явив наглухо забинтованный живот. — Кровищи налилось море! Фельдшер-алкаш плохо зашил, пошел гной. Бабку мою чуть кондрашка не хватила! Вот теперь я тут… Две операции уже было. Мамку жалко — ревет, будто я уже в гробу лежу.

— Немедленно спать! — Дверь с грохотом распахнулась, на пороге застыла медсестра — широкая кость, или сказать по-простому — толстуха в белом халате, с поросячьим лицом, налитым гневом. — Совсем ошалели, мерзавцы⁈ У меня смена только началась, а вы уже бедокурите никак! Еще слово — штаны с вас спущу и к девчонкам в палату гулять отправлю!

Угроза была нешуточная, так что оба быстро скрылись под одеялами, а через несколько минут сон взял своё.

Тихо и как-то безнадёжно плакала женщина. Вадим проснулся. Утро. На краю койки Эда сидела немолодая дама в очках, с красивыми каштановыми локонами. Даже сквозь линзы были видны глаза — красные, опухшие, точно она проплакала сутки напролет. Такие же глаза были у бабушки, когда умер дед. Рядом стояла ночная сестра, молча поглаживая женщину по плечу.

Вадим вспомнил разговор с новым товарищем по палате и почему-то решил высказаться:

— Здрасьте. Да что вы так убиваетесь по сыну? Ничего с ним не случится. Мы всю ночь болтали, он сказал — обязательно выкарабкается!

Женщина резко замолкла, уставилась словно увидела привидение.

— Ох, и бесстыжий ты мальчишка! — фыркнула медсестра. — И как язык повернулся? Хватает же наглости. У человека горе, а ты глумишься! Ни стыда, ни совести! Сосед твой ещё накануне вечером преставился, а ты нет чтобы сообщить, ещё и небылицы рассказываешь… Ремня бы тебе!

Мать Эда, словно прорвало, запричитала, зашлась в рыданиях, рухнула на кровать, припав к телу сына.

Вадима будто обухом по голове огрели.

— Не может быть… Мы только недавно разговаривали… Поздно ночью… Эд говорил, что раны заживают, что вы всё плачете…

Мать всхлипнула:

— А ведь он любил, когда его называли Эдом, а не Эдиком. Мальчик мой… — и снова вернулась в истерику.

Медсестра же зверела:

— Да ты Бога-то побойся! Слышишь себя, что ты несешь? Заткнись! Ложись и спи! И не позорься! Вот молодежь пошла!

Вадим, оглушённый и совершенно потерянный, отвернулся к стене, зажав уши ладонями.

Мать Эда продолжала рыдать.

Минут через двадцать плачущую увели, а ещё через десять из коридора донёсся нарастающий гвалт. Женский щебет, полный оправданий, раз за разом обрывал густой мужской бас, но женщины, как им положено, с ним не соглашались, продолжая щебетать. Голосов становилось больше. Вот они ввалились в палату, превратив её в шумный базар-вокзал.

— Вот он! Жив-здоров! Проснулся! — голосила высокая, костлявая, как селедка, медсестра, с таким же как у селедки бескровным лицом. — Зоя-то у нас первую смену отработала, не в курсе была, что он клинический…

— Да не знала я! — всплеснула руками толстая ночная сестра и складки кожи под подмышками заколыхались словно тесто. — Зато знаю, что хамло он редкое и врун первоклассный!

— Кто б мог подумать! Взял и очнулся! Сам! — охала маленькая, пожилая врач в роговых очках. — Батюшки свет! Сам!

— Тишина! — рявкнул басом крупный мужчина, которого буквально облепили