Забытая цивилизация - Евгений Громов Страница 3

входа, он просил – ласкал – ласка, которая обещала знание и обещала конец боли. Маркос, лежа в бессильном полусне, внезапно рванулся и с криком схватился за шею, как будто кто‑то невидимый попытался вцепиться в его глотку. На палатке появились свежие полосы – не порезы, будто когти, оставленные чем‑то тонким и твёрдым. Кровь выступила тонкими линиями, и на коже высохли маленькие блестящие кристаллики, которые тут же рассыпались при прикосновении, оставляя после себя белый налёт. Эта ночь стала рубежом: они уже не просто исследовали разум – разум начал следить обратно. И чем глубже они копали, тем больше выяснялось, что то, что лежало в архиве, не собиралось оставаться мёртвым. Оно хотело быть услышанным. И чем сильнее их уши откликались, тем громче становился его шёпот.

Глава 3. Первые жертвы

Психическое давление не только не уменьшалось – оно сгущалось, как тёмный туман до грозы. Утренний воздух пах озоном и чем‑то металлическим, словно в котловане старой памяти снова заработали молнии. Команда проснулась тяжело; у каждого в глазах была тень того света, что они видели в зале с панелями. Но Маркосу было хуже всех.

Он сидел в углу, скрестив руки на груди, и его губы шевелились в беззвучной молитве. Яна, оставшаяся у него дежурить, заметила, как из‑за его плечом, будто из воздуха, вырастают образы – фигуры, которые накладывались одна на другую, как мультиэкспозиция в старой камере. Они шептали, суетились, их руки тянулись к Маркосу. Внезапно он вскочил и подбежал к импровизированной стене из ящиков, хватаясь за острые края, пытаясь разорвать их грудью, как будто ткань лагеря – это кожа, которую нужно прорвать. Его движения были быстры и бессвязны; в глазах – жар, в голосе – чужие слоги.

«Нет!» – крикнула Яна, бросившись к нему. Она наспех набросила на него удерживающий пояс, вводя седативную смесь, пальцы дрожали, но руками она делала то, что умела лучше всего – держала реальность как канат между ними и бездной. Маркос боролся, кусал воздух, пытался дёрнуть от неё руки, но через пять минут жесткой борьбы в его взгляде постепенно появилась пустота, а дыхание стало ровнее. Когда он затих, Яна обнаружила в ладони тонкую транслевантную нить – похожую на ту, что выпала из его ран ранее. Она была тёплая, пульсировала и словно искрилась внутренней жизнью. Яна сжала её в кулаке, пытаясь остановить дрожь в собственных руках; нить таяла под давлением и вскоре испарилась, вновь оставив белые кристаллические крошки на коже.

После этого случая недоверие в группе переросло в открытое напряжение. Виктор впал в обвинительный тон: «Если бы Ли не трогал тот блок, если бы мы оставили его в покое – этого бы не случилось». Ли защищался: «Мы пришли изучать. Мы не могли предположить, что архив сам оживёт. Это не моя вина – это технология, запертая здесь веками». Слова летели острыми осколками; распря вызывала усталость старого лагеря – не от физических усилий, а от постоянного напряжения. Анна пыталась держать ситуацию под контролем. Её план эвакуации был коротким и чётким: восстановить связь, отправить аварийный пакет на орбиту, подготовить транспорт и эвакуационные приоритеты – кого вывозим первым и почему. Но когда она зачитывала пункты, воздух будто начал дрожать по-другому: шум, который нельзя было записать ни одним прибором, – шевеление слоёв памяти, похожее на тысячи шепчущих дверей. Вдруг кто‑то у края лагеря застонал, и их телесные приборы зафиксировали странные выбросы нейрофонов – не имеющих источника электромагнитные сигналы, которые приборы пока не могли объяснить.

Тогда началось нечто иное, чем обычная атака: старый блок, который они частично обесточили, начал имитировать «эхо» – волны памяти, которые материализовались в визуальные и слуховые нападения. Сначала это были единичные видения: солдаты в серых масках, которые будто бы пытались прорваться сквозь стены в их снах; дети, повторяющие старые счёты; огонь, пробегающий по палаткам как по бумаге. Потом видения стали агрессивнее. Люди в лагере внезапно падали в ступор, их глаза становились стеклянными, и казалось, что они слышат приказы, которые никто не отдавал.

Одна из таких волн обрушилась в середине дня. Она пришла не из центра блока, а будто изнутри их собственных голов – как будто воспоминания архива послали вирус через тонкие трещины, что соединяли мозг и оборудование. Маркос снова сорвался, но теперь за ним последовал другой член команды – тихий техник Рей, человек, который до этого держался молчаливо. Он вцепился в стену и крикнул, словно видя в ней живого врага; его руки сверкали странным фосфоресцирующим цветом, а голос – раньше низкий и ровный – превратился в высокие визги, которые стыли в воздухе, цепляли уши и пробирали до костей. Обороняться было невозможно: физические барьеры не имели смысла перед потоками видений. Они пытались применять фоновые шумы, заглушающие генераторы, даже колокольный звон, который по старым поверьям должен был отпугнуть злое – но каждый звук лишь менял лицо видения. Корпусы неистового света формировали изнутри разрывы: палатки и мешки для сна наполнялись чужими фигурами, которые вылепляли из ткани пустые сундуки памяти. Наступившая ночь превратила сознания в поле боя: люди боролись не за землю, а за свои головы.

Анна, понимая, что план эвакуации нужно немедленно менять, распорядилась экстренно отключить все несущественные интерфейсы и изолировать блок. «Закрыть всё, что может принимать сигнал», – приказывала она, но даже когда они физически отрезали питание, эхо не отступало. Оно, похоже, теперь использовало их собственные мысли как проводники. Ли заметил, что некоторые члены группы начинали повторять одни и те же фразы – короткие строки из тех видений, которые они видели раньше. Эти фразы действовали как ключи и открывали далее – более глубокие, болезненные воспоминания. Это было похоже на цепную реакцию: один зацепил память – и она прошла по группе, как пожар по сухой траве. Первая явная жертва случилась на рассвете следующего дня. Под весом непрекращающихся нападений защитная линия лагеря дала трещину – но не в палатках или стенах, а в психике. Рей исчез. Его нашли на краю старой шахты, распростёртым лицом в грязи; его глаза были пустыми, как у человека, которого вынули из сна. Рядом с телом лежала нить, от которой исходил едва слышимый свет. На лице Рея застыла гримаса – не от боли физической, а от того, что он видел в последние секунды: глаза, чужие и огромные, которые смотрели на него и не давали уйти. Команда ощутила укол в живот – потеря одного из своих действовала как холодный удар. Это была первая