Водяной 4 - Константин Паули Страница 28

в поселке своей кузни не имел. Принимал заказы и приносил готовые изделия. Появлялся, когда хотел, пропадал внезапно. Ну, знамо дело, пути Горыныча неисповедимы… Или это не про него? — Леший задумался. — Особая примета одна — сила необыкновенная. Если не знать, что он змей, то его легко было бы принять за богатыря. После Войны вновь объявился спустя полтора года, совершенно другим человеком, улыбчивым, уравновешенным, рассудительным, но немногословным. Внешне внушал страх, но внутри был добродушным.

— Противоречивая натура, да?

— Не то слово, Водяной. Не то слово.

— А внешность? Ну, кроме того, что он был как полтора Шварценеггера?

— Дай подумать… Нос большой, картохой, борода густая, жёсткая, но короткая, вечно с подпалинами. Улыбался. Особенно детям. Не знаю уж почему, но дети Горыныча любили.

Я представил себе этого человека, точнее, двоедушника. Огонь в глазах, запах дыма в бороде, руки, способные сминать сталь. И улыбку. Странную, тёплую улыбку, которой дети верили.

— А давно он пропал, дядя Миша?

Леший затушил окурок о металлическую окаёмку стола:

— Водяной, ну, если ты кого-то долго не видишь, то точное время и не вспомнишь, верно? Просто пропал. Я же никогда в посёлке не жил. Видел его раз в пару лет, и то случайно. Он со мной дружбы не искал. Он вообще не такой был, чтобы про дружбу. Но одно могу сказать — Советский Союз уже развалился, когда он перестал появляться. Я помню, что в последний раз его увидел, когда нулей на деньгах прибавилось, а здравого смысла — убавилось.

Мы помолчали. Я тогда уже был стариком, и времена те вспоминал без ностальгии.

Снег за окном продолжал падать, мягкий и равнодушный.

— Спасибо, дядя Миша, — сказал я наконец.

— И тебе спасибо, что больше в сады не зовёшь.

Я улыбнулся и решил его кое о чем спросить:

— Дядя Миша, а как ты к музыке относишься?

Он поднял на меня глаза. В них мелькнула живая усмешка.

— Я кантри люблю, Вадим. Как это ни странно. Многое мне в современном мире не нравится, врать не стану. Но вот музычка, которую эти шальные бородатые фермеры поют… Вот она мне по душе, нравится. Ну, всё, что знал про Горыныча — рассказал. Увидишь его — не зли. Не проверяй свою шкуру на прочность. От меня поклон передавай.

* * *

ДК «Октябрь» встретил меня тишиной. Внутри, на диванчике восседал дядя Толя. Он пододвинул к себе журнальный столик, заваленный записями, среди которых высилась грязная кофейная кружка.

— Дядя Толя, — сказал я, переступая порог. — Привет. А где народ?

— Группа? В город поехали, по магазинам, по ателье. Павел Семёнович выделил средства на концертные костюмы.

— А ты будешь за кулисами?

— Нет, я тоже спою, но у меня костюм есть. Так что я тут один за всех, как д΄Артаньян.

— Ну, дядя Толя, ты-то мне и нужен.

Он улыбнулся:

— Опять коньяк принёс?

Я отрицательно покачал головой.

— Знаешь, — продолжил дядя Толя, прихлёбывая кофе, — погода, занятость, музыка… В общем, я пока ещё прошлые бутылки не выпил.

— Нет, так уж вышло, что я не по ликёро-водочным вопросам, а по краеведению, — сказал я и присел на диванчик рядом. — Мне про человека надо одного узнать… Для стенгазеты…

— Про кого? Как зовут?

— Этого я как раз и не знаю… Местный кузнец. Жил в поселке, когда последний процветал. Борода, широкоплечий, физически сильный, не общительный. Дети его любили. Ну, мне так описали, а кто, как зовут, куда делся — не знаю.

Дядя Толя приподнял брови и в задумчивости провёл рукой по волосам на затылке. Это был жест, показывающий, что он пытается пробудить давно забытые воспоминания. Углубляясь мысленно в прошлое, словно ныряя в прозрачную реку времени, чтобы отыскать там важные образы и события. — Ты, наверное, про Ермолая, — сказал он наконец.

— Возможно. А что за Ермолай? — осторожно уточнил я.

— Он крепкий мужчина, — продолжал дядя Толя. — Борода — седина с чёрным, сколько себя помню, с детства и до взрослого… Он не менялся, не старел. Что при отце моём был кузнец, что при мне. Где кузню держал — не знаю, жил где — тоже не подскажу, держался особняком, отдельно ото всех. Зато общие праздники любил — скупал полсельмага, особенно конфеты, детишек угощал. Денег у него всегда было немеряно, даже удивительно. Они сами ему в руки шли, хотя жадным его не назвать. На праздниках иногда, смеху ради, силой с поселковыми мерился.

Дядя Толя ностальгически улыбнулся.

— Ну, это, конечно, глупость — с кузнецом силой меряться, — сказал он. — Он мог подкову винтом согнуть и не вспотеть, такая сила в руках. Никто не мог с ним сравниться. Он на спор телегу, полную зерна, отрывал от земли полностью и пятьдесят шагов проносил.

Я слушал.

— Его мужики побаивались, — продолжил дядя Толя. — И в то же время уважали.

— А жена, дети у него были? — спросил я.

— Не было никого. Бобыль.

«Бобыль». Одинокий человек. Для двоедушника ситуация распространённая, а каково с Горынычем жить — даже не представляю.

— Дядя Толя, а куда он делся? Умер?

Дядя Толя снова запустил руку в шевелюру.

— Нет, не умирал, такое уж точно запомнилось бы. Однако конкретного момента или ситуации, после которых он вдруг исчез навсегда, в памяти моей не сохранилось, — сказал он медленно. — Но когда закрыли клуб, завод остановился, и жители начали разъезжаться, вместе с ними и он пропал. Может, ему тоже тоскливо стало, перебрался куда, где жизнь повеселее.

Люди уезжают, это нормально.

— Имя — Ермолай? А фамилия?

Дядя Толя пожал плечами. Этот жест означал: «Никогда об этом не думал».

Я попрощался, вышел на улицу. Небо было покрыто облаками, из которых лениво падал снег. Я направился в сторону опорника и набрал Василису.

— Доброе утро. Выйдешь? Поговорим про нашего отечественного дракона?

— Заходи, Беккер сегодня нет.

Я зашёл и без приглашения уселся на стул для посетителей. Василиса сидела на своём рабочем месте и с видом отличницы переписывала какой-то документ.

— Привет, — сказал я. — Ну, что могу сказать? Леший описал, дядя Толя дополнил. Был такой человек — Ермолай. Кузнец, здоровенный мужчина, широкоплечий, молчаливый… Вид имел лихой, но