Прачечная потусторонних услуг - Владимир Ахматов Страница 24

осталось. Арина вздрогнула и отступила, буквальна на полшага. В ту же секунду, до этого невидимая глазу защитная оболочка замерцала… В голову Вадима тут же прицельно прилетел осколок лепнины. Вадим зыркнул на неё, но остался неподвижен — его кровь тонкой струйкой сбежала по виску. Теперь, Арина испугалась уже не за себя, вернулась на место.

«Пусть я сдохну, но не сойду с этого места!»

Пыль, доски, кирпичи, гвозди, керамика — весь возможный мусор хлынули в комнату. Мешанина всего со всем создала непроницаемую хаотичную воронку вокруг тусклого круга ненадёжного света. Чьи-то когти скребли пустоту. Ножка стула прицельно ударила в спину Вадима, но распалась в щепки не долетев. Тяжёлый ящик из подвала некто швырнул в голову Гиты.

Невидимая защита стояла.

Неожиданно, лавина мусора расступилась, пропуская вперёд огромного монстра — старинный дубовый шкаф. Его дверцы глухо стучали, им вторили полки. Дыры антресолей угрожающе глядели тьмой. Зарычав дубовыми стенками, лязгнув петлями, шкаф распахнул все дверцы, кинувшись на Елену. Арина зажмурилась. Послышался взрыв. Когда она снова открыла глаза, шкафа больше не существовало, зато хоровод из мусора, сделался плотнее.

Ни одна пылинка не проникала внутрь пиктограммы. Снова заныли стены: «НЕЕЕЕ!!!».

Тошнотворно пахнуло серой.

Прад, словно ничего не замечал. Его лицо прояснилось, на губах заиграла еле уловимая улыбка, будто он оказался за много миль отсюда, на тёплом летнем лугу, обласканный лучами дружелюбного солнца:

— Созову я, Пронто трех братьев, клявшихся во услужении. Три брата, три ветра: первый брат — ветер восточный, второй — ветер западный, третий — северный! Сослужите мне братья лютые службу смелую, оградите Кирилла от глаза недоброго, от приживалы неудобного, от сил неугодных, Ярилу неподобных.

«ААААА!!!» — заорала аномалия.

Сметающий всё на пути порыв ветра ворвался в комнату, сдувая мусор, нарушая движение урагана. Но полтергейст не собирался сдаваться. Тёмная комната загудела, зашипела, вздохнула жаром, окутываясь огнём. Пламя покрыло все плоскости, ему не требовалось горючего, чтобы гореть. Пламя собиралась пожрать всё. Они будто очутились в центре ужасающего лесного пожара. Внешний мир пропал, сжавшись до размеров адской печи. Между языками огня ей чудились обожженные грешники. За тысячелетия мук и страданий, они перестали кричать от боли: бесцельно бродили по бескрайней горящей пустыни по углям с рыжим горящим небом, роняя шипящие слёзы из обугливших глазниц с высохшими глазами. Справа от неё, в воронке красных головешек лужа не то жидкой кожи, не то гноя.

Стоны. Агония в огне.

Бессердечное, беспощадное пламя. Гудит.

В целом мире остался лишь ненадёжный островок света, на самом краю которого стояла Арина, рискуя в любой миг, оступившись, упасть в огненную пропасть-пасть, жаждущую её стонов. Ища поддержки, она посмотрела на других. Гита и Вадим, зажмурившись, что-то бормотали себе под нос, наверное, молитвы. По их лбам градом котился пот. Лена стала мертвенно-бледной, уставилась на трепещущий язычок свечи. По её измученному лицу бродил нервный тик, ежесекундно искажая красивые черты уродливыми гримасами.

Прад прижал руки к сильной груди.

— Я, Пронто, пойду по полю с тремя братьями, что сослужат мне службу дружбою. В том поле есть море-окиян, в том море есть Алатырь-камень, на том камне стоит столб от земли до неба огненный, под тем столбом лежит змея жгучая, древняя, опалючая. Я той змее поклонюсь, я той змее покорюсь… Я слова свои снесу волоком, скреплю золотом, залью оловом, скую молотом. Скую молотом, как кузнец-ловкач в кузне огненной, в кузне огненной, в сердце трепетном. Забери змея опалючая, тяжкую кручу Кирилла, огради от глаза недоброго, от приживалы неудобного, от сил неугодных, Ярилу неподобных.

Слова на старом языке напоминали, текст из забытой детской сказки — наивной, но мудрой что ли? И в этой мудрости точно содержалась сила. Слова, как холодный бальзам снимает боль с обожженной кожи, успокаивали, вселяя надежду. Что-то было в них такое, от чего сердце стало биться ровнее, отчего ад, казалось, поглотивший всё, терял достоверность. Было ясно как день: эти слова произнесли не случайно, их нельзя произнести просто так, бесцельно. Они резонировали в голове. Арина вдруг догадалась: каждое произнесённое Капитаном слово переполняла магия. Великая сила, забытая современниками, спящая в потаённых уголках мира, ждущая, когда её призовут из забытья. И вот теперь сила, неохотно ворочаясь, пробуждалась, отвечая на зов, прошедший сквозь многовековое молчание.

По отдельности слова капитана ничего не значили, но хитро сплетаясь в заклинании, они наполнялись тяжеловесной мощью. Ей показалось, что воздух начал потрескивать. Прад не открывая глаз: вынул из кармана небольшой ровный камень, сжал его в ладони, над грудью Кирилла.

«О, боже» — у Арины расширились глаза. Пока она, трепеща, пугалась, наблюдая за происходящим вне пиктограммы, с мальчиком произошло что-то страшное. Его щёки и глаза запали, серые тени, как у старика, залегли по всему лицу. Рёбра на худеньком тельце обтянула кожа, словно за несколько минут он исхудал до дистрофии. Кожа пожелтела: на ней, то тут, то там проявились старческие пятна. Пальцы свела судорога, но всё это чепуха, по сравнению с самым ужасным: на юной впалой груди Кирилла пламенел символ. Старинная буква или руна — она не знала. Символ напоминал перевёрнутую цифру «4», с дополнительными штрихами. Он ярко светился на коже, будто питаясь силами мальчика, высасывая его жизнь.

Прад продолжал:

— Будь Кирилл хлопцем вольным, не хворым, сердобольным. Позабудет Кирилл о дне ненастном, о роке неясном, о чёрной пучине, да о недоброй силе. Запечатает велика змея опалючая, с глазом горючим, хворую силу в Алатырь-камень, свернётся клубком, да подпоясает. Три ветра, три брата, три витязя придут следом, да каждый след оставит на Алатырь-камне, да упрочится имя камня, да не рассохнется печать моя. Во век.

Камень в руке капитана начал тускло светиться, символ же на груди Кирилла буквально воспылал. Между ним и камнем что-то происходило, но она не видела что.

И вдруг Арину опомнилась. Её отвлек звук, а вернее полное отсутствие звуков. Комната, несколько мгновений назад переполненная шумом, треском огня, гулом пламенного шторма замерла. Потусторонняя мощь пропала. Хоть до рассвета было ещё далеко, всё вокруг еле заметно мерцало заревом. Они стояли на земле, засыпанной пеплом. Каждый пепельный лепесток излучал свой внутренний серый свет. Комната наполнилась серым. Серая равнина с серыми дюнами и чёрными непроницаемыми островками погасших углей. Дом успокоился. Не хлопали двери, не тряслись стены, не звучали потусторонние вопли — обычный разрушенный дом, оставленный жильцами, переживший пожар. Арина вздохнула с облегчением. Кажется, всё.

В помещение бесшумно влетела целая процессия ножей — большие, маленькие, средние, для мяса