Ночь на Ивана Купалу - Виктория Сталь Страница 2

в сердце папоротника, приказав цветку распускаться лишь раз в году, в самую таинственную ночь. С тех пор каждый год в ночь на Ивана Купала папоротник раскрывает свой волшебный цветок. Но не каждому дано его увидеть. По преданию, кто найдёт его — станет хозяином несметных кладов, откроет замки без ключей, сможет видеть скрытое и приказывать даже нечистой силе. Но путь к цветку непрост. В лесу, где он растёт, вокруг вьются змеи, деревья скрипят, будто разговаривают, а земля уводит с тропы. Кто от страха не сбежит, а, стоя в круге из соли или железа, дождётся заветного цветения, тот и станет избранным. Приезжай в Мещёру и найди цветок папоротника!

Миша отложил телефон в сторону и скептически усмехнулся. Цветок папоротника, да ладно! Очередной рекламный трюк для наивных мечтателей, которые готовы поверить в волшебство всего лишь из-за красивой легенды и пустых обещаний. За все эти годы он уже столько раз хватался за подобные соломинки, мечтая о чуде, что научился распознавать подобные обещания едва ли не за километр. В его мире, где царили реализм и суровые жизненные испытания, место для сказок не находилось.

— Мещёра, ха! Как же, пойду я в лес искать волшебные цветы, - пробурчал он с едкой иронией, его пальцы неохотно сдвигали гитару с места, а мысли метались между усталостью и желанием найти новую искру, которая могла бы вдохнуть жизнь в его творчество.

Вдруг в голове неожиданно всплыло сообщение от Сони: «Забегай сегодня в моё кафе, я соскучилась». Это было как внезапное окно в другой мир — отрезвляющее и настораживающее одновременно. Миша несколько секунд смотрел на экран, пытаясь понять, что именно хочет сказать Соня, и в итоге решил, что это отличный повод отвлечься от навязчивых и тягостных мыслей о папоротнике и о своей собственной жизни.

Кафе «Совиный час» располагалось в небольшом старинном здании на окраине города, в тихом и несколько заброшенном районе. В его интерьере ощущались уютные полутона, с мягким светом ламп и запахом свежемолотого кофе, смешанным с приглушённым ароматом старых деревянных столов. Соня, как всегда, была за стойкой, сосредоточенно протирая бокалы, её взгляд был серьезным, будто она заранее готовилась к сложному разговору.

— Привет, - Миша постарался вложить в голос максимум теплоты и искренности, но получилось как-то натянуто, словно он боялся показать свою уязвимость.

— Привет, - Соня не подняла глаз от бокала.

Они вместе прошли к столику у окна, откуда было хорошо видно мерцающие огни улицы. Миша попросил у неё кофе, хотя на вкус он сейчас чувствовал лишь горечь, и пить совсем не хотелось. Тишина находилась рядом, но не была лёгкой — в воздухе витало напряжение.

— Знаешь, - начала Соня медленно и осторожно, словно выбирая слова. — Я тут подумала… Может, тебе стоит сделать перерыв? Отдохнуть от музыки, сменить обстановку? Подумать о себе, а не только о карьере.

— То есть бросить всё к чертям? - Миша почувствовал, как внутри закипает раздражение, и голос его неожиданно повысился. — Ты хочешь, чтобы я просто сдался? Пока я жду у моря погоды, другие музыканты выпускают альбомы и собирают стадионы! Сколько ещё ждать, Соня?

Соня вздохнула, опустила взгляд и мягко ответила:

— Я просто хочу, чтобы ты не загонял себя. Твоё творчество должно приносить радость, а не выматывать до предела. Ты ведь знаешь, что выгорание — это реальность.

— Легко говорить! - Миша резко подался вперёд, эмоции переполняли. — Пока ты варишь кофе и считаешь чаевые, я пытаюсь пробиться в индустрии, где каждый день кто-то новый становится звездой! Где нет места тем, кто останавливается хоть на минуту!

В этот момент Соня резко встала, её глаза блестели от сдерживаемых эмоций:

— Вот именно! Ты даже не пытаешься услышать меня. Всё или ничего, да? Так не бывает, Миша.

Миша тоже встал, чувствуя, как внутри него растёт беспомощная злость и непонимание:

— Прости, я…

— Не надо, - Соня покачала головой, отвернувшись. — Просто уходи.

Выходя из кафе, Миша чувствовал, как внутри всё бурлит и кипит. Злость, обида, разочарование смешались в едином коктейле чувств, который он не хотел пока признавать даже для себя. На улице холодный вечерний воздух немного освежил его разгорячённое лицо, но внутреннее состояние осталось сырым.

Дома, в полном молчании и уединении, его встретила тишина — такая гнетущая и плотная, что казалось, она сама заполняет все пустоты в комнате. Миша бросил сумку у входа, не обращая внимания на звонкие эхо, и направился в свою комнату, где в углу на стойке стояла его гитара. Её гладкие, отполированные струны словно приветливо блестели в свете лампы, предлагая опору и поддержку.

Он поднял инструмент, осторожно взял за гриф и провёл пальцами по струнам. Поначалу звуки были резкими, почти агрессивными, отражая его нахлынувшие чувства протеста и отчаяния. Но постепенно музыка начала менять тон, становясь более мягкой и мелодичной, оживляя то, что не получалось выразить словами.

Усталость взяла своё. Миша сидел за старым деревянным столом, его глаза медленно закрывались, а пальцы всё ещё не отпускали гриф гитары, словно пытаясь удержаться за последнюю нить бодрствования. Голова постепенно склонялась вперёд, и вскоре он полностью задремал, не заметив, как сон окутал его сознание. Сначала сон был мягким, почти умиротворяющим — звуки музыки плавно струились в его мыслях, словно лёгкий ветерок. Но затем атмосфера медленно менялась: темнота сгущалась, музыка трансформировалась, становясь всё более тревожной и резкой, прорезанной противными искажениями, превращаясь в зловещую какофонию, которая начинала завладевать его разумом.

Внезапно он оказался на сцене огромного концертного зала. Яркие прожекторы слепили ему глаза, заставляя прищуриться, и казалось, что их свет может прожечь кожу. Вокруг — пустота: ни одного человека, ни звука, лишь молчаливые ряды кресел и тёмная бездна зала. Но вскоре это пустое пространство заполнилось толпой — люди вошли и заняли свои места, создавая рокочущий гул. Но этот гул не был радостным, напротив, он был наполнен недовольством и нетерпением, едва скрытой враждебностью. Миша почувствовал, как напряжение нарастает — ожидания и страх смешивались в душе, едва не ломая его изнутри.

Он поднял руки и начал играть. Пальцы скользили по струнам, но звук получался искажённым, приглушённым, будто музыка проходила через толстый слой ваты. Каждый аккорд, который он извлекал, казался чужим и неестественным. Публика начала шевелиться, их лица морщились от раздражения. Внезапно из зала полетели помидоры — ярко-красные и мягкие, они с глухими ударами попадали на сцену