Водяной 3 [СИ + иллюстрации] - Константин Паули Страница 15

Закончив с камерами, мы занялись лешим.

Василиса стала над ним, и её руки светились мягким, зеленоватым светом. Пальцами она чертила какие-то знаки, который застывали в воздухе, терпеливо ожидая, когда хозяйка присоединит к ним следующие.

Всё это было не особенно ярко и эффектно, но она своё дело знала, время от времени плавным движением руки отправляя эти знаки в направлении лешего.

Она словно ткала невидимые струны, вплетая их обратно в порванную ауру старика. Я видел или мне казалось, что видел, что его состояние улучшается, дыхание становится ровнее, морщины и складки разглаживаются.

Глава 6

Леший без леса

Дядя Миша открыл глаза. Обычно остро смотрящие, насторожённые, недобрые, спрятанные под кустистыми бровями, сейчас они смотрели на мир с каким-то пугающим добродушием.

Это было непривычно. Сторож был типичным лешим, теперь я это понимал. Он был ворчливым, подозрительным, необщительным, а слова цедил скупо.

Нынешний дядя Миша напоминал кота, накушавшегося валерьянки.

— Ох, матушка… — протянул он, расплываясь в улыбке, совершенно не идущей его жёсткому лицу. — Благодать-то какая. Птички поют… Или это в ушах звенит?

— В ушах, Михаил Анатольевич, в ушах, — Василиса устало присела на край дивана. — Как Вы себя чувствуете?

Леший попытался приподняться, но не смог, покачнулся, чуть не упал. Я придержал его за плечо.

— Странно, — признался он, глупо хихикнув. — Легкость в теле такая… образовалась. А Вы, собственно, кто, матушка?

Леший смотрел на Василису.

— Как кто, помощник участкового, конечно. Расскажите, что у Вас случилось тут?

— А! Представитель власти! Докладываю. Я, значится, сижу… китайский детектор собираю, слышу — шумит кто-то. Не положено! Я и пошёл проверить. Только дверь из своей каптёрки открыл, шагнул — а он мне как всёк!

Леший потрогал макушку, поморщился, но тут же снова улыбнулся.

— Чем-то тяжёлым, зараза, намахнул по башке. Даже «здрасьте» не сказал.

— Стоп. Кто «он»? — спросила Василиса.

— Да кто ж его разберёт? Чужой, в маске какой-то. Не разглядел я! Упал, но сознание не потерял. Лежу, понимаю, что встать не могу — ноги отнялись, не слушаются. А он меня хвать за шиворот, как нашкодившего кота. И поволок, подлец.

Василиса сочувственно кивала.

— Он меня на полу бросил, дверь запер, — продолжал дядя Миша, глядя в потолок. — Начал что-то на полу рисовать и бормотать. Слова такие… Недобрые, болью отдавались, по ушам били. Как будто камни друг о друга трут. Потом поставил на колени, пыхтел вокруг. Он готовился к чему-то. Колдовство какое-то грязное, наверное, затевал. Свечи зажёг. Чернокнижник, поди.

— У него глаза были закатаны, — перебил я, обращаясь к помощнице участковой, вспоминая жуткую ситуацию, в которой оказался леший. — Белки одни видны. Словно он не здесь был, а…

— В трансе, — кивнула Василиса. — Или под контролем в результате заклинания.

— Вот-вот! — поддакнул дядя Миша. — В этом, как его… трансе. Не видел я, что происходит, только слышал. Страшно было. Потом загрохотало вокруг. И тут я окончательно отрубился. Темнота, тишина… А потом — бац! — свет. Но увидел я не Белобога, а этого вот пижона, — он ткнул в моём направлении узловатым пальцем, и в голосе прорезались привычные сварливые нотки, хотя блаженная улыбка всё ещё блуждала на лице. — Смотрю, а этот отвратительный, назойливый, надменный почтальон меня по щекам лупит! Никакого уважения к сединам!

— Да, Вадим у нас такой, — усмехнулась Василиса. — Сама не знаю, как его терплю.

— Ну простите великодушно, что я Вас спасал, Михаил свет Анатольевич, — возмутился я. — Работа у меня такая, оплеухи с доставкой!

— Давайте не будем! — осадила меня Василиса. — Михаил Анатольевич, у Вас есть мысли как фанатик Вас вообще нашёл?

— Во-во, — поддержал я, — дядя Миша, Вы же за забор выходите со своей работы только, чтобы бандероль забрать? Сто лет тут сидите?

Леший вдруг потупился. Опустил глаза, словно школьник, разбивший мячом окно в учительской. Отвернулся к стене, разглядывая плакат с изображением молодого Никола Тесла.

— Михаил Анатольевич! — голос Василисы зазвенел металлом. — Говорите полиции… то есть, мне, как есть! Это вопрос жизни и смерти. Вы покидали рабочее место, общались с чужаками? Что-то ещё, что могло Вас выдать преступно настроенному фанатику?

Дядя Миша вздохнул с вселенской скорбью и закряхтел.

Остатки наведённого целебной магией добродушия его окончательно покинули, он вернулся к базовому состоянию.

— А что? — буркнул он, не глядя на нас. — Я ж тоже человек… ну, условно, на половину. Я как про смерть Панкрата узнал, сам не свой стал. Я же не оторван от реальности, у меня есть «Телеграм» и каналы в ём всякие. Как узнал, собрался, отпросился у начальства, сказал, зуб болит, к зубодёру мне надо, срочно! И поехал на велике. Туда, к конюшне Панкратовской.

Я повернулся к Василисе.

Она молча кивнула, подтверждая, что Панкрат — это убитый накануне дворовой.

— Но меня и прочих селян туда никто не пустил, — продолжал Леший, и голос его дрогнул. — Ленты эти, охрана периметра, тайна следствия, полиция, люди в форме… Я рядом, в толпе зевак постоял, посмотрел. А я его, почитай, триста лет знал. Триста, понимаете вы, сопляки малолетние?

Он резко повернулся к нам, и в глазах его стояли слёзы. Настоящие, человеческие слёзы.

— Вам не понять! — взревел леший. — Вы молодые, у вас век короткий, память дырявая. А мы с ним…Он не просто дворовой был!

Дядя Миша раздухарился так, что даже ударил кулаком по дивану. Пыль взметнулась маленьким облачком.

— Он лошадей любил! Он мухи не обидел за всю жизнь, он добрый был, как хлеб из печи! В былые годы, ещё до революции, когда тут казаки стояли… Если лошадки с его деревеньки в мой лес забредали, я им дорогу всегда показывал, следы путал, чтоб волки не нашли. А он… он иной раз ко мне в гости ходил. Ночью, когда люд спал. Сыр приносил. Домашний, солёный. И сплетни.

Леший шмыгнул носом:

— Я от него про Революцию узнал, представьте? Сидим мы, чай на травах пьём, а он говорит: «Миша, царя скинули». А я ему: «Да брешешь». А он: «Истинно так, столица бурлит». Он, почитайте, мой единственный друг был из всех. Это ведь он