Касаясь пустоты: Черная Птица - Джон Олдман Страница 7

Но глядя на строку «Alice С. — Onine», я внезапно понял, что сейчас она, возможно, впервые за всё время находится в месте, где ей хорошо, и её никто не беспокоит. Даже просто присутствием.

Поэтому я отключил визуализацию собственного соединения и аватара. Тело осталось, восприятие мира осталось, песок по-прежнему пружинил под ногами, но я больше не оставлял следов, стал призраком, призраком в чужом раю.

Алиса сидела у самой кромки воды в длинном красном вечернем платье. Ткань намокла, потяжелела, липла к ногам и тянула вниз, но она, казалось, этого даже не замечала. Рядом с ней, наполовину уходя в песок, стояла бутылка красного вина. Интересно… если никогда не пробовал алкоголь, можно ли в VR опьянеть?

Волны накатывали и уходили, оставляя на подоле блестящие разводы соли. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и смотрела в горизонт — прямо, тихо, упрямо. Песок уходил из-под ступней при каждом откате, словно мир дышал под ней — спокойно, предсказуемо, в отличие от всего остального.

Я подумал, что она, вероятно, много времени проводила в корабельной сети, раз у неё был собственный, устоявшийся аватар. Нетрудно было представить её на каком-нибудь официальном приёме — собранную, уверенную, с той загадочной улыбкой, с которой люди обычно прячут слишком многое.

И тут меня накрыла простая, неприятная мысль: на самом деле я о ней не знаю ничего. Кроме имени. И того, что она меня, похоже, до ужаса боится.

Нужно хотя бы узнать её фамилию и починить DSN.

Волны обнимали её платье, тянули ткань вниз, ветер цеплялся за волосы. Она не знала, что я здесь. Не чувствовала чужого взгляда. И, пожалуй, только поэтому могла позволить себе быть такой — тихой, беззащитной.

Она не двигалась. Не пыталась отряхнуться. Не вызывала меню. Не подходила к еде в беседке. Просто сидела и дышала вместе с океаном.

Она долго молчала. Настолько долго, что я уже почти поверил — она просто сидит и смотрит на океан.

А потом она тихо выдохнула и сказала, почти ровно:

— Десять лет…

Она даже не повернула головы. Просто сообщила факту миру.

— Десять лет, — повторила уже осмысленно. — Я… на самом деле не знаю, много это или мало. Для человека — много. Для корабля — вообще ничего. Для него… — лёгкая пауза. — Для него, наверное, тоже ничего.

Она провела пальцами по мокрому подолу — машинально, без раздражения, словно проверяя, что ткань всё ещё здесь. Волна ударила чуть сильнее, сорвала песок с её ступней. Алиса медленно вдохнула.

— Если прошло десять лет… значит, меня просто… забыли.

Она замолчала. Немного наклонила голову, будто прислушалась к себе.

— Забавно. Когда я думала, что он меня контролирует, мучает, держит рядом — было больно, страшно… но хотя бы я что-то надеялась, чего-то ждала.

А сейчас… — она чуть улыбнулась уголком губ. Не тепло. — Сейчас я никто.

Она вытянула ноги, позволив воде закрыть щиколотки, и тихо добавила:

— Никто не прилетел. Никто не спас.

Ни семья.

Ни друзья.

Никто.

Она на секунду крепко зажмурилась.

— Знаешь, самое мерзкое? — сказала она океану. — Я даже не могу на них злиться. Они, наверное, правда подумали, что я умерла. Или просто устали ждать. Люди устают ждать.

Волна накатила, коснулась её ладони и тихо отступила. Она смотрела вперёд — очень прямо, очень упрямо.

— И если это… — она чуть кивнула куда-то в небо, — если это всё… правда… если прошло десять лет… то я не знаю, кто я и для чего дальше живу.

Но, видимо… живу.

После этого она долго молчала.

Океан дышал.

Она дышала с ним.

Я отключился. Мир снова стал привычным невесомым мои руки плавно парили перед лицом. Я стянул виртуальный шлем. Дышал я тяжело и впервые покрылся потом. Если в VR мои внутренние системы давали мне послабления, то тут дыхание немедленно стало спокойным и сердца, я, кстати, только сейчас отчётливо понял, что у меня их два, забились ровно, и второе вспомогательное через минуту замерло. Мне захотелось отключить назойливые системы.

Я всё это время относился к своей амнезии как к проблеме. Как к поломке.

Как к чему-то, что нужно исправить, восстановить, вернуть на место, найти и восстановить нужный файл в архиве.

Память — это ведь «я», правда?

Алиса, которую я, возможно, превращал в существо, живущее от боли до боли, корабль, который выглядел как остывший след психоза и место преступления одновременно, сад с коноплёй, наркотики в шкафчике попытки залить реальность…

И где-то внутри очень спокойно сложился вопрос:

а если память вернёт не меня?

Если она вернёт того человека, который, похоже, обращался с этой замечательной девушкой очень плохо. И, судя по всему, у него были на это мотивы. Были причины. Были решения, которые он принял — сознательно. Никто не считает себя злодеем собственной истории.

Я всё время думал об этом. Но до сих пор это звучало как удобная философия.

Теоретическая игра в формулы:

«личность — это память»,

«личность — это поступки»,

«личность — это выбор».

Красивые слова. Умные.

И — удивительно безопасные. А сейчас они вдруг стали очень конкретными.

Если я не помню своих преступлений — имею ли я право считать, что их совершал не я?

Если тот человек, которого она помнит, умер вместе с моей памятью… значит ли это, что я — новый? Могу ли я быть другим? Или я просто удобно отрезал кусок себя, чтобы не смотреть в него?

Если я скажу: «Это был не я. У меня нет его мыслей, его логики » — это правда или удобная ложь?

Где проходит граница личности — в цепочке воспоминаний или в теле, которое их когда-то проживало?

Мне хотелось спать — просто сбросить накопившуюся за последние часы усталость. Хотя бы ненадолго перестать думать. Невесомость — лучшая постель, но я всё-таки закрепился на койке, чтобы не болтаться по каюте во сне. Мои потребности во сне оказались весьма скромными — около трёх часов в сутки. Внутренний искин при этом оставался полностью активен в режиме охраны.

Я пометил триггеры для пробуждения: нарушение жизненных показателей Алисы и любые критические неисправности систем корабля. Затем запустил цикл снижения альфа-ритмов и индукции тета-активности. Кажется, проблемы бессонницы мне явно не грозили.

Уже проваливаясь