Хроники Аластора 1-3 - Джек Холбрук Вэнс Страница 6

предстояло закрепиться на высоте и создать безопасный плацдарм для высадки десанта. По «Броненосцам» открыли огонь не только из стрелкового оружия, но и голубыми вспышками-импульсами лучевой батареи музейного возраста. Не желая истреблять жалкую кучку полоумных маньяков, офицеры приказали пилотам «Броненосцев» взлететь и вернуться в воздушный строй.

В гневе и замешательстве генерал, ответственный за операцию Покрова, решил оцепить Серебряные горы, намереваясь взять «уродичей» измором.

Двадцать две сотни десантных катеров (среди них № 191–539 под командованием Глиннеса Хульдена) спустились на поверхность планеты и отрезали тамаршистов, засевших в горных логовах, от остального мира. Там, где это было целесообразно, десантники осторожно продвигались вверх по долинам вслед за летевшими впереди ракетными катерами, выжигавшими снайперские гнёзда. Число убитых стрелков-тамаршистов росло, но поплатились жизнью и несколько десантников. Так как действия «уродичей» не грозили крупномасштабной катастрофой и в срочной ликвидации противника не было необходимости, главнокомандующий приказал наземным войскам отступать с участков, где снайперы могли вести прицельный огонь.

Осада продолжалась месяц. Разведка сообщала, что у тамаршистов кончились припасы, что они поедают кору, насекомых, листья – всё, что попадётся.

Снова вылетели катера-мониторы – громкоговорители требовали, чтобы осаждённые сложили оружие и вышли из укрытий. В ответ тамаршисты предприняли ряд безуспешных попыток вырваться из окружения и понесли большие потери.

Главнокомандующий опять выслал катера-мониторы, угрожая затопить лес и горные долины болевым газом, если осаждённые не сдадутся в течение шести часов. Установленный срок истёк. «Ваваранги» спустились и стали бомбардировать убежища тамаршистов канистрами с болевым газом. Задыхаясь, катаясь по земле и корчась от боли, тамаршисты выбрались из нор. В места сосредоточения «уродичей» градом посыпались десятки тысяч бойцов отрядов специального назначения. После нескольких коротких перестрелок противник был нейтрализован.

Пленных тамаршистов обоего пола набралось меньше двух тысяч. Глиннеса поразило то, что многие «уродичи» оказались едва ли не детьми и только несколько человек выглядели старше его самого. У изнурённых повстанцев не было ни боеприпасов, ни пищи, ни медикаментов. Они корчили злобные рожи и огрызались на солдат Покрова, как дикие звери – в самом деле, более безобразных подонков трудно было себе представить. Что заставило, однако, молодых людей фанатично защищать заведомо пропащее дело? Зачем они оскверняли и загрязняли, разрушали и портили?

Глиннес пытался расспросить одного из задержанных, но тот притворился, что не понимает общепринятый диалект. Вскоре после этого катеру Глиннеса приказали покинуть планету.

Вернувшись на базу, Глиннес просматривал накопившуюся почту и нашёл письмо Шайры, содержавшее трагическую весть. Джут Хульден охотился на мерлингов слишком часто – твари уготовили ему коварную западню. Шайра не успел помочь отцу. Джута утащили под воду с северной оконечности острова.

Новость вызвала у Глиннеса какую-то бесчувственную оторопь. Он никак не мог поверить: в Низинах, на родном острове, где ничто никогда не менялось, всё пошло кувырком?

Шайра стал сквайром Рэйбендерийским. Глиннес пытался вообразить происходящее. Наверное, уклад жизни остался прежним – Шайра не любил новшеств. «Скорее всего, он женится и заведёт детей», – думал Глиннес; рано или поздно этого следовало ожидать. Кто выйдет замуж за тучнеющего, лысеющего Шайру с побагровевшими щеками и бугорчатым носом? Даже в молодости, когда он играл в хуссейд, Шайре не так уж часто удавалось заманить девушку в укромное местечко. Сам он считал себя грубовато-добродушным весельчаком и дамским любезником, но со стороны казался вульгарным и похотливым горлопаном.

Глиннес стал всё чаще вспоминать детство – утреннюю дымку над водой, вечерние пирушки и звездочтения. Перед закрытыми глазами всплывали лица старых друзей, их причуды и проказы. Лучше всего помнился лес на Рэйбендери – нависшие над ржавыми помандерами мены, серебристо-зелёные берёзы, тёмно-зелёные хвойные орехи. Глиннес хотел оказаться на покосившейся веранде и смотреть остановившимся взором на дрожащее сияние речной ряби, смягчающее контуры дальних берегов… Он понял, что его неудержимо тянет домой.

Через два месяца, отслужив полных десять лет, он подал в отставку и вернулся на Труллион.

Глава 4

Глиннес отправил письмо, предупреждавшее о приезде, но, когда он сошёл с трапа в Порт-Маэле, в префектуре Стравеньи, никто из родных его не встретил. Ему это показалось странным.

Погрузив багаж на паром, он занял сиденье на верхней палубе, чтобы любоваться видами. Как беспечно и празднично смотрелись селяне в тёмно-пунцовых, синих и охряных параях! Полувоенная отпускная одежда – чёрная куртка и брюки цвета хаки, заткнутые под отвороты чёрных армейских башмаков, – стесняла и смущала Глиннеса. Он подумал, что ему, вероятно, больше никогда не придётся её носить.

Судно неторопливо причалило к пристани в Вельгене. Глиннес почуял восхитительный аромат – в ларьке неподалёку жарили рыбу. Сойдя на берег, он купил кулёк пареных тростниковых стручков и палку копчёного угря. Глиннес искал глазами Шайру, Глэя или Маручу, хотя почти не ожидал их здесь увидеть. Среди прочих на набережной выделялась группа инопланетных туристов – три молодых человека в чём-то вроде аккуратных серых комбинезонов, туго стянутых ремнями на талии, и в начищенных до блеска чёрных ботинках. Их сопровождали три девушки в длинных робах из грубого белого полотна, довольно унылого покроя. Представители обоих полов коротко стригли волосы, что производило скорее приятное впечатление, и носили небольшие медальоны, закреплённые на левом плече. Когда они проходили мимо, Глиннес пригляделся и понял, что они вовсе не туристы, а нелепо переодевшиеся трилли… Студенты схоластической академии? Сектанты? Можно было предположить и то и другое – серьёзно обсуждая какой-то вопрос, незнакомцы держали в руках книги и калькуляторы. Глиннес снова оценил внешность девушек. Теперь ему казалось, что в них было что-то отталкивающее, хотя он не мог сразу определить, что именно. На Труллионе девушки обычно одевались как попало, не слишком беспокоясь по поводу того, что платье могло где-то помяться, за что-нибудь зацепиться или запачкаться. Причёску они украшали цветами. Студентки же в белых робах выглядели не просто опрятными, но положительными чистюлями. Брезгливость – уже не любовь к чистоте, а боязнь внутренней грязи… Глиннес пожал плечами и вернулся на паром.

Скоро они плыли в самой глубине Низин по протокам, отдававшим чуть сладковатой сыростью стоячей воды, временами – отчётливым запахом гниющих камышей, а иногда и резкой вонью, выдававшей присутствие мерлинга. Впереди показался Рипильский плёс, а за ним беспорядочная россыпь хижин и сараев на берегу – Зауркаш. Здесь Глиннесу предстояло расстаться с паромом, продолжавшим путь на север к прибрежным селениям острова Большая Взятка.

Опустив чемоданы на причал, Глиннес пару минут неподвижно стоял и смотрел на посёлок. Самым выдающимся сооружением в Зауркаше было поле для игры в хуссейд, окружённое рядами старых облупившихся скамей, – когда-то здесь играли и тренировались «Зауркашские змеи». Рядом устроилась приятнейшая из трёх местных таверн, «Заколдованный линь». Глиннес прошёл по причалу к