Касаясь пустоты: Черная Птица - Джон Олдман Страница 4

Температура стабильная: –196 °C.

Индикаторы статуса — жёлтые. Срок пребывания в криосне был намного больше рекомендованных трёх лет: Алиса спала все десять.

Я вызвал меню, подтвердил полномочия и запустил цикл ускоренного пробуждения.

Один из барабанов провернулся, и капсула выдвинулась к автодоку, окутанная облаками испаряющегося азота. Вентиляция загудела громче, вытесняя азот из воздуха: формально он безопасен, но в таком тесном отсеке легко отбирает кислород.

Её тело лежало открыто и беззащитно. Полностью обнажённое. Кожа мраморно-белая, с голубоватым холодным оттенком. Ярко-голубой криопротектор в линиях и магистралях просвечивал под пластиковым коконом, плотно облегающим тело. По поверхности кокона мгновенно начали расти иглы изморози. Лица не было видно из-за интубационной маски. Только ярко-рыжие волосы, свободно парящие вокруг головы, казались живыми и будто не замечали холода.

Криосон никакой не «сон». Это обратимая смерть. Капсула откачивает из тела кровь и замещает её раствором криопротектора. Кровь разделяется на клеточный компонент и плазму, каждая фракция охлаждается отдельно. Затем тело медленно охлаждается до температуры жидкого азота. Сейчас этот процесс шёл в обратном направлении. Минут тридцать ничего особенно интересного не происходило: на экране кривая температуры её тела медленно ползла вверх в целом совпадая с эталонной.

Я даже успел заскучать, достал из кармана пищевой брикет, который прихватил из столовой, и с неожиданным для себя удивлением поймал себя на том, что мне достаточно просто посмотреть на упаковку, чтобы считать матрицу данных.

Шестьсот калорий. Сахара, жиры, белки, витамины, суточные нормы потребления — всё аккуратно разложено по графам.

Сначала брикет показался абсолютно безвкусным — как несъедобная техническая масса. Но потом я залез в настройки… и отключил подавление голода и вкусовых сигналов.

Во рту взорвался вкус.

Не то чтобы рацион был особенно изысканным — сладкий, чуть солоноватый, с тяжёлым химическим послевкусием клубники. Дело было в другом: я никогда раньше не испытывал таких ощущений. И это было новым. Странным. Почти пугающим.

Одновременно я понял, что на самом деле очень голоден.

Система мониторинга глюкозы при этом оставалась в зелёной зоне и не видела угрозы — организм работал стабильно, как по инструкции. Голод был… не немедленной потребностью. Скорее — человеческой, частью меня.

И тут меня догнало: зачем у меня вообще есть ощущение вкуса? И почему оно по умолчанию было выключено?

Система между тем автоматически подсчитала калории и спокойно сообщила, что суточная норма восполнена. Оказывается, шестьсот калорий — всё, что нужно моим органическим компонентам. Насколько позволяла моя довольно специфическая память, людям требовалось раза в два-три больше. Но я всё равно ловил себя на мыслях о кулинарных принтерах в столовой. Есть оказалось удивительно приятным.

Тем временем тело Алисы нагрелось до четырёх градусов, и загудели помпы, откачивая синюю криожидкость. По трубкам заструился прозрачный физраствор вымывая остатки. Компьютер мигнул и выдал мне окно потокового анализатора клеточных компонентов крови.

На графике формировались два облака.

Одно — крупное — в левом нижнем углу: живые клетки.

Справа — два поменьше: мёртвые и умирающие в апоптозе.

График был помечен как Annexin V / PI.

Компьютер при этом честно предупредил: показатели повреждения клеточных компонентов выше нормы. В космосе нас каждую секунду прошивают элементарные частицы, ломая ДНК. Живые клетки её чинят. Замороженные — копят повреждения.

Поэтому из криосна, при всей его «обратимости», нужно выходить каждые года три, какими бы неприятными ни были эти процедуры чтобы восстановиться. Компьютер подсчитывал суммарную полученную дозу — около двух зивертов.

Если мы действительно провели десять лет в Облаке Орта, это был, по сути, отличный результат. Спасибо экранированию криоотсека. На такой дальности нас ничто не прикрывало — ни магнитное поле Земли, ни солнечный ветер. Только голая галактика за бортом. Доза около двух зивертов за десять лет почти удача. Можно было получить и втрое больше. Но прогноз он всё равно выдавал крайне неблагоприятный. Риск онкологических заболеваний в ближайшие пять лет — увеличен на восемьсот процентов. Общий прогноз неблагоприятный. Ввозможны стойкие нарушения костного мозга, анемия и ослабление иммунитета; вероятность катаракты, сосудистых и нейродегенеративных изменений; репродуктивные функции — под вопросом. Качество жизни: снижено. Рекомендуется постоянный медицинский мониторинг.

Мне вдруг стало любопытно: а что насчёт меня? Теоретически я тоже мог находиться здесь долгие годы. Узнать свою поглощённую дозу я не мог, но в том самом вкладке внутреннего интерфейса — там, где я впервые увидел собственный серийный номер и языковые настройки — была вкладка с дополнительными данными допуска.

Среди них значились и пределы радиационной устойчивости.

Цифра, указанная Hamamatsu Biotech (все права защищены), выглядела… неприлично большой. Восемьдесят зивертов допустимого накопленного облучения.

Дальний космос меня не тревожил вообще. Судя по этим характеристикам, я и в активную зону реактора могу заглянуть без особых последствий — правда, ненадолго. Неизвестные мне инженеры и биотехнологи из Hamamatsu явно создавали меня для глубокого космоса. И сделали… очень крепким.

Но тогда — что здесь делала Алиса?

Список модификаций в автодоке за исключением VR порта был пуст: насколько я понимал, она — обычный человек, может даже с земли, судя по развитой мускулатуре. Но она даже при лучшем раскладе, учитывая межзвёздный фон около зиверта в год, здесь не протянет и нескольких лет. Кто и зачем привёз её в место, где обычного человеку просто не выжить?

Ответ у меня был. Просто он мне очень не нравился.

Капсула между тем отфильтровала мёртвые клетки и восполняла объём крови. Тело Алисы из мраморно-белого стало фиолетово-синим. Насколько я помнил процедуру выхода из криосна — а она была забита до автоматизма — это считалось нормальным. Экраны переключились на ровные линии дыхания, ЭКГ и ЭЭГ.

Температура тела поднялась до тридцати четырёх градусов. Корпус прогонял по внутренним каналам тёплый воздух, испаряя влагу, собравшуюся при разморозке. Капсула короткими импульсами подавала эпинефрин, подгоняя сердце. Из стенок выдвинулись манипуляторы и начали непрямой массаж.

Запищали конденсаторы готовности дефибриллятора. Как бы это ни показывали в развлекательных VR-каналах, запустить сердце «с нуля» разрядом нельзя. Он может понадобиться позже — если начнётся вполне вероятная при этом фибрилляция.

— Вот откуда я это знаю? Сказал я зачем-то вслух, обращаясь то ли к неожиданным медицинским познанием или факту, что я не мог вспомнить ни одного развлекательного VR шоу кроме того что они существуют и Земля их включает в информационные пакеты DSN.

Синева постепенно уходила, кожа вновь становилась живой — тёплой, розовой. На ЭЭГ начала появляться мозговая активность: сперва разрозненная, без выраженных ритмов, но она росла и упорядочивалась. Пластиковый кокон