Ученик - 『RIKER』 Страница 2

Потом становилось тесно, сонно или просто неудобно, и мысль распадалась.

Рождение я помню хуже, чем смерть.

Смерть заняла несколько секунд и оставила чистый след. Рождение тянулось, давило, останавливалось, начиналось снова. Пространство, которого и так почти не было, вдруг стало сжиматься со всех сторон. Меня толкало туда, куда я не собирался. Тело работало само. Иногда казалось, что меня сейчас просто раздавит, потом давление отпускало, и я успевал провалиться в мутную полудрёму.

Я ничего не мог сделать, потому что от меня ничего не зависело.

Это бесило больше всего.

Потом мир кончился ещё раз.

Холод.

Свет — даже через закрытые веки такой яркий, что я попытался отвернуться.

Воздух ворвался в грудь, ободрал её изнутри, тело выгнулось и закричало.

Я не собирался кричать.

Крик вышел сам, длинный, сиплый, унизительно высокий.

Кто-то быстро говорил рядом. Слова были чужими. Совсем. Не английский, не что-то европейское, не набор терминов, который можно ухватить по корням. Я слышал интонацию, но смысл не цеплялся ни за что.

Меня вытерли, завернули, прижали к тёплой коже.

Женщина.

Я ещё не знал, что её зовут Иса.

Её сердце я узнал сразу.

Никакой мистики: тот самый ритм месяцами — если это были месяцы — бил через весь мой прежний мир.

От узнавания стало странно. Почти спокойно, потом сразу нет.

Она говорила. Я не понимал. В голосе была усталость, и ещё она несколько раз повторила один короткий набор звуков.

Ка-эл.

Каэл.

Каэл.

Тогда я не понял, что это моё имя.

Я вообще мало что понимал в следующие дни.

Первые ночи я всё ещё ждал, что проснусь по-настоящему. Не то чтобы верил в это. Скорее мозг продолжал делать привычную вещь: если текущая версия не нравится, ищи следующую. Может, всё это галлюцинация после кровоизлияния. Может, я лежу в реанимации и собираю из обрывков звука какой-то особенно убедительный бред. Может, завтра открою глаза и увижу белый потолок, а медсестра скажет не дёргаться.

Я проверял эту версию каждый раз после сна.

Свет другой. Голоса те же чужие. Тело маленькое. Женщина рядом.

Не сходилось.

Однажды ночью меня уложили в узкую кроватку возле большой кровати. В комнате горел слабый тёплый свет у пола. Иса заснула почти сразу, отвернувшись от меня, и впервые за долгое время вокруг стало тихо. Не абсолютно: где-то в стене еле слышно шёл воздух, за окном что-то постукивало, сама Иса дышала. Но никто меня не трогал, не кормил, не перекладывал.

Я лежал и вспоминал свою кухню.

Не смерть. До смерти.

Стол был дешёвый, с покрытием под серое дерево. Один угол снизу вздулся после того, как я зимой оставил возле него мокрый пакет. На холодильнике висел магнит из Хабаровска, хотя покупал его не я, а мать. В шкафу над мойкой год лежала пачка гречки, которую я всё время отодвигал, потому что сначала надо доесть другую.

Абсолютно ненужные вещи.

Я вспоминал их одну за другой, пока не добрался до телефона на столе. До сообщения. До неотправленного «понял».

Вот тут я застрял.

Мама.

Я старался не представлять, кто меня найдёт и когда ей позвонят. Не получилось. Я увидел её на кухне у себя дома — не у меня, у неё, — с телефоном в руке. Потом картинка почему-то сменилась на подъезд, хотя она жила не там, и я разозлился на собственную голову за бессмысленную подмену.

Лена всплыла следом. Полтора года мы почти не общались, и всё равно мне вдруг захотелось знать, кто ей скажет. Может, никто. Может, через месяц услышит от общего знакомого и скажет: «Вот же». Может, сядет. Может, не сядет. Я не имел права дописывать за неё эту сцену. При жизни у меня это тоже плохо получалось.

Я попытался повернуть голову к Исе.

Получилось сантиметра на два.

Она спала. Лицо в полумраке я видел плохо, только тёмный силуэт волос на подушке. Чужая женщина. Живая. Настолько близко, что я слышал её дыхание.

Меня накрыло простой, неприятной мыслью: даже если завтра я всё-таки проснусь в больнице, сейчас мне от неё зависит всё. Если я замёрзну, она укроет. Если захлебнусь, она поднимет. Если захочу есть, я не добуду себе еду, как бы хорошо ни помнил устройство теплообменника.

Я решил не орать. Не потому что хотел дать ей поспать — хотя, наверное, и поэтому тоже. Просто в тот момент мне нужно было сделать хоть что-то самому.

Минуты через три я проголодался и заорал.

Иса открыла глаза сразу.

Никакого достоинства в младенчестве не оказалось.

Тело требовало есть, спать, орать и портить пелёнки с такой уверенностью, будто вопрос моего мнения никогда не стоял. Я мог рассуждать о случившемся сколько угодно, но стоило проголодаться — все версии мира уступали одному тупому требованию. Хотелось есть. Сейчас. Не через пять минут, не после проверки гипотезы.

Зрение было отвратительным. Всё, что было дальше вытянутой руки, расплывалось. Лица появлялись слишком близко, исчезали, возвращались. У женщины были тёмные волосы и привычка убирать их за ухо одним и тем же движением, когда держала меня одной рукой. Второй взрослый — мужчина — держал меня так, будто ему выдали изделие без инструкции и предупредили, что уронить нельзя.

Его звали Даррен. Это я понял позже, когда начал различать повторяющиеся слова.

В первые дни он чаще стоял рядом, чем брал меня. Зато когда всё-таки брал, обязательно проверял ладонью затылок, потом переставлял вторую руку, потом ещё раз первую. Женщина однажды сказала ему что-то длинное, усталое. Он ответил. Она засмеялась — коротко и зло не настолько, чтобы это было ссорой.

Дом я начал запоминать кусками.

Сначала потолок. Светлая панель с тонким тёмным швом поперёк. Потом окно, которое утром бывало прозрачным, а когда на него падало яркое