Сердце Степи, или Игра на понижение - Алена Сазонова Страница 19

И что-то во мне щелкнуло.

Не знаю, что именно. Может быть, этот его взгляд — спокойный, принимающий. Может быть, то, как он не ответил на оскорбления. Может быть, воспоминание о том, как он учился улыбаться перед зеркалом, чтобы не пугать людей. Или о том, как он съел мою тарелку, и мы смеялись. Или о том, как он сказал: «Вы — единственный человек, который не пытается убежать».

Не знаю.

Но моя рука сама потянулась к лотку. Лоток был заставлен кухонной утварью — кастрюли, горшки, сковороды. Я выбрала самую тяжелую — чугунную, с деревянной ручкой, — и взвесила в ладони.

— Арьяна? — начал Грраш, заметив мое движение.

Но я уже не слушала.

Я шагнула вперед, размахнулась и со всей дури врезала кузнецу по голове.

Звук получился отменный — глубокий, утробный, с металлическим отзвуком. Борг пошатнулся, его глаза закатились, и он рухнул на землю, как подкошенный. Сковорода осталась у меня в руках — чуть погнутая, но всё еще пригодная для готовки.

Толпа ахнула.

Я стояла над поверженным кузнецом, тяжело дыша, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Сковорода в моей руке подрагивала. Капюшон слетел с головы, волосы растрепались. Я оглядела людей, окруживших нас, и увидела их лица — изумленные, испуганные, любопытные.

— Это мой жених! — выкрикнула я, и голос разнесся над площадью, перекрывая шум ярмарки. — Только я имею право доводить его до ручки! Понятно?!

Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер шелестит соломой на крышах. Потом откуда-то из задних рядов раздался смешок. За ним — еще один. И еще. Толпа ожила, зашумела, но теперь в этом шуме слышалось что-то другое — не враждебность, а скорее удивленное одобрение.

— Вот это баба! — выкрикнул кто-то.

— Ну, Варг! Ну дает!

— Кузнеца с одного удара! Сковородой!

Я медленно опустила сковороду. Руки всё еще дрожали. Я повернулась к Гррашу — и замерла.

Он смотрел на меня. И в его глазах было что-то совершенно новое — выражение, которого я никогда раньше не видела. Не холодное любопытство, не вежливое равнодушие, не профессиональный интерес. Что-то другое, глубокое, почти обжигающее.

Он не улыбался. Но взгляд — серый, пристальный, с расширенными зрачками — говорил больше, чем тысяча улыбок.

— Госпожа Варг, — произнес он негромко, и в его голосе прозвучала странная, незнакомая интонация. — Вы только что ударили человека сковородой. Ради меня.

— Я ударила его, потому что он был пьяным идиотом, — возразила я, чувствуя, как горят щеки. — При чем здесь вы?

— При том, что вы сказали. — Он снял очки и начал протирать их носовым платком, не сводя с меня глаз. — Вы сказали: «Это мой жених». Вы заступились за меня. Сковородой.

— Это просто подвернулась под руку! Я не планировала!

— Значит, это была импровизация. — Он водрузил очки обратно, и теперь его лицо было чистым, если не считать следа от грязи на щеке. — Тем более впечатляет.

Я не нашлась, что ответить. Просто стояла и смотрела, как он подходит к лежащему кузнецу, наклоняется, проверяет пульс. Движения были быстрыми, профессиональными.

— Жив, — констатировал он. — Сотрясение, возможно, легкое. Но жить будет. У вас хороший удар.

— Спасибо. Я практиковалась.

— На ком?

— На дяде. Когда он не платил по счетам.

Он издал тот самый горловой звук, который означал смех. Потом выпрямился, повернулся к толпе и громко, отчетливо произнес:

— Уважаемые жители Сухих Камней! Прошу прощения за инцидент. Моя невеста немного вспыльчива. Но у нее доброе сердце и очень тяжелая сковорода. Прошу учесть это на будущее.

Толпа снова засмеялась. Кто-то захлопал. Я стояла, сжимая сковороду, и чувствовала, как закипает внутри истерический смех пополам с ужасом. Что я наделала? Я ударила кузнеца! На глазах у всей деревни! Сковородой!

— Пойдемте, — сказал Грраш, беря меня под руку. — Пока он не очнулся и не потребовал компенсации.

— Компенсации? — Я позволила увести себя с места происшествия. — Какой компенсации?

— За моральный ущерб. И за физический. И за испорченную репутацию. Вы ударили его публично. Это унизительно.

— Он первый начал!

— Он кидался грязью. Это несоразмерный ответ.

— А сковорода — соразмерный?

— Вполне. — Он посмотрел на меня сверху вниз. — Грязь смывается. Репутация восстанавливается. А сотрясение мозга — это надолго. Я бы сказал, что вы победили с разгромным счетом.

Я невольно улыбнулась. Дрожь в руках постепенно утихала. Мы шли по боковой улочке, подальше от главной площади, и я слышала, как за спиной постепенно затихает шум ярмарки.

— Я не должна была этого делать, — сказала я наконец. — Это было глупо. Теперь у меня будут проблемы с деревенским советом. Или с уездным управлением. Или…

— Никаких проблем не будет, — перебил он. — Я прослежу.

— Вы? Почему?

— Потому что вы заступились за меня. — Он остановился и повернулся ко мне. — И потому что, согласно статье двадцать седьмой Положения о межрасовых отношениях, любое лицо, препятствующее «культурной интеграции» путем публичных оскорблений, подлежит административной ответственности. Кузнец оскорбил вас и меня. Он препятствовал интеграции. Вы нанесли превентивный удар. В рамках закона.

Я уставилась на него.

— Вы сейчас это придумали?

— Нет. Статья реально существует. Я читал ее вчера. Готовился.

— Вы готовились к тому, что нас будут оскорблять на ярмарке?

— Я готовлюсь ко всему. — Он помолчал. — Но я не ожидал, что вы возьмете сковороду.

— Я тоже не ожидала, — призналась я.

Мы стояли в узком проулке между двумя домами. С одной стороны — глухая стена сарая, с другой — плетень, увитый голыми ветвями. Пахло сеном и осенью. Грраш стоял напротив меня, и его серые глаза смотрели прямо в мои.

— Зачем вы это сделали? — спросил он.

— Я уже сказала: он был пьяным идиотом.

— Это причина. Но не мотив. — Он чуть склонил голову. — Почему вы заступились за меня? Я орк. Я следователь. Я — тот, кого вы должны ненавидеть. Ваш прадед воевал с моим народом. Ваш дед убивал орков. А вы ударили человека сковородой, чтобы защитить меня. Почему?

Я молчала. Потому что не знала ответа. Потому что ответ был где-то глубоко внутри, запутанный в клубок противоречивых чувств, которые я отказывалась распутывать.

— Потому что вы — мой жених, — сказала я наконец. — Фиктивный. Временный. Но жених. И никто не имеет права кидаться в вас грязью. Кроме меня.

— Кроме вас?

— Ну да. — Я пожала плечами, пытаясь скрыть смущение за напускной небрежностью. — Это моя привилегия. Захочу — обругаю. Захочу — сковородой ударю. Но только я. Никто другой.

Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом снял очки, протер их и снова водрузил на нос.