Агент «Коршун» - Жозефина Лорес Страница 9

Обан встретил меня пустынными улочками, затянутыми в серую дымку. Над каменными домами с покатыми крышами носились вороны. В витринах магазинов — тыквы с вырезанными лицами, связки чеснока и рябины, но ни души вокруг. Все уже собрались в пабах — встречать канун Самайна не в одиночку.

Паб «Волки и овцы» притулился на окраине, у самого леса. Старое здание из темного камня, с вывеской, где волк и овца пили эль за одним столом. Накануне здесь гуляли два десятка человек — местные фермеры в клетчатых рубахах, пара бледных туристов с фотоаппаратами, бармен с татуировкой кельтского узла на шее, похожей на петлю. Пили крепкий эль с медовым послевкусием, заедали овсяными лепешками, пели старые песни про пастухов и пропавших детей. А на рассвете их нашли — сидящими за столиками, с недопитыми кружками в руках. Все до одного седые. Ресницы побелели, словно припорошенные снегом, но на губах застыли улыбки — довольные, почти блаженные.

— Они не просыпаются, — сказала мне на пороге паба незнакомая женщина, агент МАБР из Эдинбурга.

Она стояла, кутаясь в болотного цвета пальто, и казалась хрупкой, как тростинка на ветру. Худая, почти прозрачная блондинка с волосами цвета выгоревшей соломы, собранными в небрежный пучок — пара прядей все время выбивалась и падала на лицо.

Ее зеленые глаза — не изумрудные, не морские, а скорее цвета молодых листьев чертополоха изучали меня с холодноватым любопытством. На левой скуле тянулся тонкий шрам, похожий на след от когтя.

На ее плече сидел ворон. Огромный, с синеватым отливом на перьях. Он склонил голову набок, разглядывая меня одним черным, как смоль, глазом, в котором отражались и я, и тусклое шотландское небо, и что-то еще, может, мои прошлые грехи.

— Илса Макдугалл, — представилась она.

Ее голос звучал хрипловато. В углах рта пряталась едва заметная улыбка, будто она знала что-то такое, о чем я пока даже не догадывался. Ворон каркнул, вторя ей, и я понял, что передо мной не просто коллега, а целая команда. И, возможно, самые большие неприятности в моей жизни еще впереди.

— Ни следов заклятий, ни проклятий, — продолжила она, пропуская меня внутрь.

— Ничего, что можно было бы развеять или снять.

Я шагнул через порог, и запах ударил в нос — перегар, прокисшее пиво, мокрая шерсть и что-то еще...

Внутри было тихо. Солнечный свет, пробивавшийся через запыленные окна, ложился на седые головы. На полу валялись огарки свечей. На стене висел рогатый шлем — не бутафорский, а старый, с зазубринами и темными пятнами, похожими на засохшую кровь.

Я подошел к ближайшему столику, провел рукой над лицом мужчины в клетчатой рубахе. Его седые волосы шевелились, словно под дуновением невидимого ветра. А в зрачках, если приглядеться, плавали крошечные огоньки — словно отблески далеких костров где-то за границей этого мира.

— Они не просто пили, — пробормотал я, — они звали…

Илса нахмурилась.

— Что?

Я ткнул пальцем в одну из смятых салфеток, на которой можно было разглядеть написанные карандашом слова. Я взял бумажный комок и развернул. Прочитал. возникло странное ощущение.

— Их песни. Это не просто слова.

Они пели про пастухов и волков, про стада, что уходят в туман и не возвращаются. Они не знали, что повторяют старые заклинания — те, что использовали древние кельты, чтобы в Самайн открыть дверь между мирами.

А бармен... Я подошел к стойке. Его татуировка, тот самый кельтский узел, была не просто украшением. Это была печать. Сколько раз я уже встречал подобное… не знают, не разбираются и не хотят разбираться, но набивают себе на кожу «брутальные» узоры. Дураки….

— Кто он? — спросил я.

— Местный. Работает здесь лет десять.

— А до этого?

Илса пожала плечами. Я медленно провел пальцем по краю стойки. Дерево было теплым, будто живым.

— Они не просто выпивали. Они звали предков, — сказал я, — но открыли дверь не тем.

Я достал походный бубен — старый, обтянутый оленьей кожей, с выцветшими ленточками по ободу. Один из подарков деда. Первый удар прокатился по пабу гулом, заставив дрожать недопитые кружки на столах. Звук разлился по комнате, и тогда я увидел.

В уши влетели слова, будто их прошептали прямо в мозг. Голоса певших накануне все еще висели в воздухе, вплетенные в дым и запах эля.

«Where have you gone, oh shepherd boy?

Your sheep are lost in fog,

The wicked wolves have gone for them

And snatched away the flock.

But if on Samhain night you call their names

They'll hear and come back to the field to graze,

And so will others from beyond the…»

[ «Ой, где же ты, мой пастушок?

В туман ушли твои овцы,

А волки серые пришли

И унесли их за холмы...

Но если в ночь Самайна ты

Позовешь по именам их,

Они вернутся не одни —

Тех приведут, кто сами...»]

Песня обрывалась, как перерезанная нить. Они пели «о пастухах и волках», даже не понимая, что повторяют древнее заклинание вызова. Не метафору — инструкцию.

Я ударил в бубен второй раз — резко. И тогда из углов паба, из-под столов, даже из темных углов за стойкой выползли тени. Не призраки с человеческими лицами. Не предки.

Стадо.

Они двигались странной, прерывистой походкой, то сливаясь в единую массу, то распадаясь на отдельные фигуры. Их очертания дрожали, как воздух над костром. Иногда мелькали клочья шерсти, рогатые силуэты, слишком длинные пальцы, цепляющиеся за скамьи.

«Духи Самайна», — прошептал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. «Не мертвые. Не фейри. Те, что живут в промежутке.»

Илса схватила меня за рукав. Ее ворон каркнул, расправив крылья.

— Что это?

— Они открыли дверь. И в нее поспешили войти «другие».

Эти существа — вечные скитальцы между мирами. Они не злые. Они голодные. Голодные до тепла человеческих воспоминаний, до прожитых лет, до снов, которые крадут, оставляя взамен седину и пустые глаза с отражением чужих костров.

Я сел на липкий от пива пол, поставил бубен между ног.

— Ты что делаешь? — голос Илсы дрожал. Ее ворон замер, настороженно наблюдая за теневым стадом, которое медленно окружало нас.

— Договариваюсь, — ответил я и ударил в бубен в третий раз.

Удар прозвучал как хлопок двери между мирами — тот самый резкий, окончательный звук, после которого уже нельзя вернуться назад. Я вошел в транс, но на этот раз все было иначе. Вместо привычной черноты передо мной развернулся странный пейзаж — будто я смотрел сквозь мутное стекло на мир, где все