Фамильяр - Ли Бардуго Страница 8

– Смотри! – сказала Валентина и обвела рукой туалетный столик, заваленный сложенными записочками, как снегом.

Судомойка безмолвно уставилась на дары судьбы, как девчонка, которая в жизни не пробовала сластей и вдруг увидела на пиршестве торт.

– Это приглашения, – пояснила Валентина.

– Я понимаю. Как вы прокормите столько гостей?

Валентине захотелось ударить девчонку. Наверное, стоило бы. Но она огорченно осознала, что в нынешней ситуации это будет глупо. Я не боюсь, сказала себе Валентина. Просто нужно проявить осторожность, какую проявляешь в обращении с дорогим кружевом или брошью искусной выделки.

По крайней мере, можно прогнать ее с глаз долой.

– Ладно. Ступай обратно на кухню и сиди там себе у вертела.

Лусия ушла, будто ничего иного и не хотела. Валентина подивилась, зачем вообще привела сюда тупоголовую девчонку. Не знавшая доселе такого возбуждения, она не поняла, откуда взялся этот порыв одарить кого-то тем же восторгом, это невольное желание приумножить собственную радость, поделиться ею, как напитком. Валентина принялась собирать приглашения – они ложились ей в руки, как маленькие белые голубки. Их сердечки пульсировали перспективами. Муньос. Агилар. Лоранс. Ольмеда. Достойные фамилии – если не сказать превосходные. Всяко лучше, чем у нее. Эти люди пригласили Валентину в гости лишь потому, что знали: она обязана ответить им тем же, позвать к себе домой, где они смогут узреть чудо. У Валентины не было ни увесистых серебряных подсвечников, ни приличных музыкантов для услаждения гостей. Она не могла попотчевать их фазаном или персиками в шафране. У нее была только Лусия – упрямая и смурная.

Упрямая и смурная, пропахшая сыростью и одетая так плохо, что это неизбежно испортит впечатление об их доме. Валентина бросилась к сундуку. Благородная дама отдала бы Лусии одно из своих старых платьев. Но у Валентины не было лишних нарядов. Печальная истина заключалась в том, что Лусия все сказала верно. Валентина понятия не имела, как прокормит всех этих людей, решись она на ответное гостеприимство. А если она не может принять их у себя, значит, и приглашения от них тоже принимать нельзя. Все ее драгоценные голубки разлетятся прочь.

– Я возьму в долг. – На пороге опочивальни стоял Мариус. Валентина так испугалась, что нечаянно выпустила крышку сундука и ушибла пальцы – и еле сдержала возглас боли. Она спрятала руки за спину и поняла, что не помнит, когда в последний раз видела мужа в дверях собственных покоев. – Мы подадим гостям мясо, – добавил Мариус.

Валентина коротко присела в реверансе.

– Хорошо, что все так вышло, – сказал муж.

Валентина разрывалась между радостью от его похвалы и острым желанием закричать, что «все» не просто «так вышло». То была не божественная длань, что передвигает звезды и проливает на город дождь. То была она, Валентина; это она не ошиблась в своих подозрениях, это она вынудила девчонку проявить свой дар и, возможно, переменить их судьбы. Богохульственны ли подобные мысли? Грех гордыни был незнаком Валентине, как и возбуждение.

– Она не отличается умом, – сказала Валентина.

– Как и красотой, – согласился Мариус. – Но, возможно, ей это ни к чему.

Валентина еле сдержала порыв взглянуть в зеркало – на свое заурядное лицо. Она надеялась, что Мариус прав, что в жизни главное не красота, а сила воли.

В последующие недели Лусия бесконечно задавалась вопросом, как дону Мариусу удалось расплатиться за свечи, прибывавшие со связанными фитилями и похожие на снопы пшеницы, за баранину, свинину и рыбу для пятничных пиршеств, за сладкие вина и бумажные свертки с пряностями. Лусия ходила вверх и вниз по лестнице, дивясь тому, как быстро разлетелись слухи, радуясь вечерам, когда донья Валентина и дон Мариус ужинали у друзей, а не дома.

Шепотки идальго донеслись и до слуг, и вскоре заговорили в прачечных и на рынках. Донья Валентина держит у себя под кровом служанку, которая творит чудеса. А что за чудеса-то – настоящие прям? Ну, сложно сказать. Может, просто фокусы – но фокусы годные. Ради того, чтобы увидеть эдакое зрелище, можно вечерок потерпеть дона Мариуса, который выпьет все ваше вино, и унылую беседу с доньей Валентиной, правда? Гости приходили в дон Ордоньо и ели то, что подавала им Валентина, – любое пресное рагу из мясных обрезков. Они стоически сносили едва теплую похлебку и едва теплящиеся разговоры, а потом донья Валентина, извинившись, уходила за судомойкой, и их муки заканчивались.

Каждый подобный вечер Лусия выносила фрукты на десерт, а затем одной из гостий Валентины передавали вытянутый бокал радужного стекла, мерцающий в сиянии свечей. Гостья с озорным видом принимала его, а затем, иногда с нервной бравадой из-за некоторого кощунства, иногда с уверенностью игрока, открывающего козырь, разбивала бокал об пол. Остальные взвизгивали и вздрагивали будто бы от испуга. Но откуда столько удивления, если расколотый бокал был неотъемлемой частью представления? Лусия задавалась этим вопросом, но вслух его не произносила. Каждый подобный вечер она хлопала в ладоши или топала, чтобы скрыть слова, которые бормотала. Мотив слетал с ее губ, как искры, подхваченные сквозняком. Осколки стекла кружились и соединялись друг с другом, и бокал вновь становился целым.

Каждый подобный вечер гости ахали и восторженно голосили.

– Как это происходит? – вопрошали они. – В чем здесь фокус?

– Ну-ну, – говорил дон Мариус, одаривал Лусию ослепительной улыбкой, словно любящий отец, и барабанил пальцами по столу, будто отбивая ритм для мелодии. – Ее секрет принадлежит только ей.

– Она немая? – как-то раз спросила гостья. Жемчужины у нее в серьгах были величиной с перепелиное яйцо.

– Служанка, лишенная дара речи? – поддакнул ее муж. – Господи, всем бы нам так везло.

– Ты немая, Лусия? – спросил дон Мариус ласковым тоном, словно щедрый мужчина, всегда готовый одарить подопечную. Впервые он обратился к ней с чем-то, отличным от приказа, и впервые же назвал ее по имени.

Лусия не подняла глаз, но представила, как Валентина нервно теребит салфетку, лежащую на коленях, выкручивает ткань, будто руки Лусии – дабы заставить ее заговорить, дабы уберечь себя от позора, дабы задобрить дона Мариуса – что вообще-то казалось невозможным.

– Нет, сеньор, – ответила Лусия. – Мне просто нечего рассказать.

Рассказать она могла много чего. О постном рагу, о тех жемчужных серьгах, о цене соли и о неприятном открытии: даже магия может стать в тягость. Но ничего подобного от нее не ждали.

– А вот меня это не останавливает! – пробасил гость, и