Одержимость Старшего - Яра Бах Страница 8

— Я упала… просто споткнулась на крыльце… — я вжалась в спинку кресла, парализованная его гневом.

— НЕ СМЕЙ МНЕ ВРАТЬ! — его крик потряс стены. Адриан вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что дерево под его пальцами жалобно хрустнуло.

— Это следы пальцев. Кто посмел поднять на тебя руку? Марк? Его девка? Имя, Лия! Назови мне имя!

В эту секунду пространство разорвал звонок моего телефона. Звук был настолько резким и неуместным, что я вздрогнула всем телом.

Адриан нехотя отстранился на полшага, его грудь тяжело вздымалась, а зрачки всё еще были затоплены тьмой.

Я дрожащими руками достала трубку. Незнакомый номер. Предчувствие беды ледяными когтями сжало сердце.

— Алло? — мой голос был едва слышен.

— Лия? — в трубке послышался срывающийся на плач голос нашей соседки. — Деточка, беда! Твою маму только что на скорой увезли. Сердце! В Сосновск повезли, в реанимацию. Врачи говорят — состояние критическое… Приезжай сюда, Лия, скорее!

Мир вокруг меня просто перестал существовать. Ледяная пустота вытеснила всё: и ярость Адриана, и мой страх, и даже новые, пугающие инстинкты Белой Волчицы. Остался только один, всепоглощающий ужас потери единственного близкого человека. Я подняла на Адриана остекленевший взгляд. — Мне надо… Мама. Ей плохо.

— Я сама! — мой крик сорвался на хребетный хрип. Я видела, как он сделал шаг ко мне, как его рука метнулась, чтобы удержать, но я выскользнула, словно тень.

Я не помнила, как пронеслась мимо охраны, как гравий летел из-под ног. В ушах всё еще звенел его голос, но теперь в нем не было ярости — только приказ, который я впервые посмела проигнорировать.

Глава 8. Прошлое

Сосновский госпиталь пах смертью.

Не той яростной и честной смертью, что настигает зверя в лесу после схватки, оставляя запах железа и растерзанной земли. Эта смерть была тихой, стерильной, химической. Она сочилась из каждой щели вместе с запахом хлорки, въевшейся в старый линолеум, смешивалась с тяжелым духом лекарств и холодным металлом аппаратуры.

И сквозь этот удушливый миазм пробивался единственный родной аромат — едва уловимый, как ускользающее воспоминание: сушеная полынь и теплый ржаной хлеб. Мама.

Я замерла в дверях палаты, вцепившись в косяк так сильно, что дерево жалобно скрипнуло под моими пальцами. Внутри меня всё клокотало. Моя волчица, напуганная этой «искусственной пещерой» с её мигающими огнями и жужжащими приборами, металась под ребрами. Она чуяла слабость, чуяла беду — и это сводило её с ума, заставляя выпускать когти прямо в мою человеческую душу.

Но человек во мне видел только её. Маленькую, почти прозрачную под белым, как саван, одеялом. Лицо мамы стало пепельным, губы — совсем бескровными. Ритмичный, равнодушный писк монитора отбивал шаткий такт её угасающей жизни.

Я сделала шаг, и мир качнулся. Слух обострился до боли: я слышала шипение кислорода в маске, далекие шаги медсестер и… запах маминого страха. Кислый, болезненный. Мой собственный аромат — озон и ледяная ярость — сплелся с ним в тугой узел.

— Мама… — голос сорвался на хрип.

Её веки вздрогнули. Она открыла глаза медленно, через силу. В этих добрых, всегда ясных глазах теперь плавала мука. И знание. Глубокое, как застарелый шрам.

— Лия… — её губы едва шевельнулись. Она попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса. — Не плачь, доченька. Не надо.

Я не плакала. Слёзы выгорели внутри еще в кабинете Адриана, оставив после себя лишь холодный пепел. Я подошла и осторожно взяла её руку — невесомую, почти прозрачную.

— Врачи сказали… тебя стабилизировали, — прошептала я еле сдерживая дрожь в голосе, ненавидя себя за слабость. — Всё будет хорошо. Мы уедем отсюда.

Мама слабо сжала мои пальцы. Её взгляд, мутный от препаратов, медленно скользнул по моей фигуре, задержался на высоком воротнике водолазки, на том месте, где под слоем грима горело клеймо позора.

— Ты… напряжена. От тебя пахнет… — она прерывисто вдохнула, — Пахнет силой. Чужой силой. Альфа… Мора был рядом?

Я кивнула, не в силах лгать ей сейчас.

— Он… он беспокоился обо мне. А потом мне позвонили.

— Он беспокоился о тебе, Лия? — её голос вдруг обрел пугающую четкость.

Я замолчала. Стыд, едкий и горький, как полынь, сдавил горло.

— Он увидел следы. Увидел, что сделал Алексей.

Мамины глаза расширились. В них не было удивления — только бесконечная, изношенная годами вина.

— Это из-за меня… — выдохнула она. — Всё из-за меня.

— Он назвал меня «гнилой кровью», мама! — слова вырвались из меня острыми осколками. — Сказал, что мы — позор стаи. Почему он нас так ненавидит? За что?

Я старалась сдерживаться, но рядом с мамой я всегда превращалась в ребенка, который искал ее защиты. И сейчас не смогла промолчать.

В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь писком прибора. Мама отвернулась к окну, где синели густые сумерки.

— Он не всегда был таким, — начала она так тихо, что мне пришлось наклониться к самым её губам.

— Алексей любил меня. Долго, преданно… как верный пес. А я была ослеплена другим. Твой настоящий отец, Лия… он не из нашей стаи. Он пришел из самых глухих чащ, куда не рискуют заходить даже наши лучшие охотники. Он был… другим. Не просто оборотнем. В нем звучала дикая, древняя песня, которой я не могла сопротивляться. Мы прожили одно лето. Самое яркое лето в моей жизни.

Её голос дрогнул, наполняясь давней, неутихающей болью.

— Он ушел, когда я поняла, что жду тебя. Сказал — долг, война, о которой мы здесь и не слышали. Обещал вернуться. Я ждала. Месяц за месяцем. А потом пришел Алексей. Он всё знал. Он видел мой позор и предложил… спасение. Предложил дать тебе свое имя, чтобы стая не растерзала нас. Я была сломлена, Лия. Я согласилась.

Мама зашлась в коротком кашле, и я испуганно придержала её за плечи.

— Но благодарность — не любовь. Алексей видел, что я всё еще жду того, другого. А в тебе… в тебе с каждым годом всё ярче проступала его кровь. Его сила. Его порода. И любовь Алексея превратилась в яд. Он вымещал на тебе свою обиду за то, что так и не смог занять место в моем сердце.

— Почему мы не ушли? — я почти зарычала, чувствуя, как ногти непроизвольно удлиняются, впиваясь в ладони.

— Куда?