Рассказы 40. Край забытых дорог - Андрей Дёмин Страница 7

Стремглав он сбежал вниз по разбитой запущенной лестнице. Выбежал вон из церкви – небо напиталось красным, словно чуя его присутствие и готовясь упасть на землю, облепить, не дать вырваться. Позади снова раздался вой – жуткий, нечеловеческий.

Пётр метнулся к зазору и почти до него достал… Как вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за ногу! Он обернулся, совсем уж по-детски захныкав, ожидая увидеть полчища мертвецов, тянущих его за собой в преисподнюю. Но то была простая коряга. Пётр ликующе вскрикнул, рванулся один раз, другой… И, выдернув ногу из сапога, кубарем влетел прямо в зазор!

Его перекрутило, вытошнило на траву. Он поднял испуганный взгляд – деревенская толпа немо смотрела на него в ужасе. Рядом пылала церковь. Пётр пополз вперёд, вытянул руку, желая объяснить им, что он ни в чём не виновен!

А позади ликующе зарокотал хохот.

Толпа, визжа, бросилась врассыпную. Пётр увидел, как мужик перед ним закатил глаза, грохнулся оземь. Другой в мгновение поседел, свалился в траву и застыл там с искажённым лицом.

– Часть себя оставил там – путь открылся всем чертям! Чёрт вылазит из реки – все подохли мужики! – истерично взвыл Гришка, обхватив руками голову и покачиваясь из стороны в сторону. Пётр успел заметить старуху – та держалась за сердце и хлопала ртом, что выброшенная на берег рыбина.

И только тогда он обернулся.

Солнце вставало над церковью. Сизая дымка рассеялась, и Пётр увидел, что в отражённом Полесьево на небе покоилось вовсе не солнце, а огромный кровавый глаз. Его глаз, ранее закрытый чёрным веком.

Глаз моргнул, и Яромор, нашедший дорогу в Полесьево, выпрямился во весь рост, заслонив собой небо. Пётр успел заметить над головой чёрную, гигантскую – с десяток колоколен – ступню.

А затем пришла темнота.

Оставленные

Александра Хоменко

– Эй, нюйва! Я кое-что придумал для тебя! – Рябая Папашина рожа лоснилась от самодовольства. – Заканчивай с посудой и дуй быстро мыться.

Энни смахнула мокрой рукой липшие к лицу белые волосы и тяжело посмотрела на него. Всю ночь она украшала поляну лентами, развешивала линялые афиши «Зоопарк Папаши Ириндила», отмыла клетку жоули, который от жары в дороге опять потек (и самого жоули попробовала отмыть, но лишь перепачкалась в розоватой жиже), а потом еще приготовила кашу вместо Арха – тот вчера нажрался сливовой водки и уснул прямо в загоне для лошадей, успев, к счастью, перед этим их распрячь и накормить.

– Иди ты со своими идеями, – прошептала она зло.

– Побудешь сегодня человечкой, – продолжал Папаша как ни в чем не бывало.

– Человечкой? – Энни не поверила своим ушам. – Я? А как же Натан и Милка?

– Чернякам этого будет мало. Раз золотой девочки у нас больше нет, – Папаша помрачнел, – скажем, что ты оч-чень необычная человечка. Им понравится.

Как всегда при упоминании Аллианы, золотой девочки, Энни затрясло.

– Вот сам и будь человеком, раз тебе надо!

– Забываешься, нюйва. – Папаша все еще выглядел добродушно, но Энни опустила взгляд. – Платье оставлю в клетке у людей, переоденься. И помыться не забудь, а то выглядишь и воняешь хуже жоулиного дерьма.

Он ушел, а Энни уронила руки в чан с мыльной водой и так и сидела, разглядывая, как серые пузырьки липнут пленкой к коже. Еще немного, думала она, и придут сельчане, и ей надо будет выполнить Папашин приказ, иначе он лишит еды и заставит вычищать дерьмо. Надо домыть посуду, умыться и идти к Натану с Милкой. От этой мысли стало совсем тошно, и голова упала на грудь.

Крепкая волосатая рука мягко отодвинула ее в сторону, и рядом сел Джагга.

– Иди. Я доделаю.

Он до рассвета собирал клетки и тоже выглядел неважно, а еще был привычно по-гномьи хмур. Энни вцепилась в его плечо.

– Ты слышал, что этот старый эльфийский козел выдумал? Чтобы я изображала человечку! Сам убил Аллиану, а теперь изворачивается.

– Может, не убивал, – в который раз повторил Джагга. – Зачем ему это?

– Золото!

– Золотая девочка как экспонат приносила хороший доход.

– Где она тогда? И на что он купил защитное слово?

Джагга вздохнул и намылил тарелку. Этот разговор повторялся из раза в раз.

– Ты просто слишком добрый, Джагга, и не видишь в других зла. – Энни положила голову ему на плечо и зажмурилась. – Что бы я без тебя делала.

– Иди давай, – буркнул он, и ей почудилась в его словах улыбка. – Глядишь, еще грошей подзаработаешь. Черняки любят смотреть на людей. И постарайся вечером не уснуть – разговор есть.

Энни чмокнула его в гладкую щеку и побежала к реке. На спуске обернулась – Джагга тер кастрюлю, к которой она все утро боялась подступиться, и издалека его лицо казалось вытянутым и чуть более острым, чем положено гномам. Это от усталости, думала Энни, спускаясь, но только ли из-за возраста Джагга безбород? По легендам, гномы бородеют в младенчестве… Может, оттого она и чувствует с ним такое родство, что у него тоже есть тайна? Впрочем, совать нос в чужие дела Энни не собиралась. В конце концов даже сам Папаша – явно не чистый эльф, а гляньте-ка – с лицензией.

Она поскоблила себя куском мыла, несколько раз окунулась, сорвала с ноги пиявку и, натянув рубашку и портки, побежала к клеткам.

Раньше в центре поляны стояла клетка с золотой девочкой, а теперь – с людьми. Папаша знал, что делает: черневые эльфы, или черняки, отличались от остальных эльфов не только внешностью. Смуглые, кряжистые и страшные, они любили людей – белокожих, статных и тонких, в то время как весь остальной мир их ненавидел.

Натан и Милка казались свежими и прекрасными. Натан был в набедренной повязке, а Милка замоталась в голубую прозрачную ткань. В углу стоял сундук, полный костюмов разной степени откровенности – за день они переодевались несколько раз. Из всех выживших людей в этом мире нашли себе место только красивые – им единственным эльфы прощали их грязное происхождение. Остальные подыхали на каменоломнях или на черной работе в самых захудалых притонах. Потому стараться приходилось вдвойне.

Когда Энни подошла, Натан отжимался, а Милка сидела у крохотного зеркала в золоченной оправе, подарка зажиточного черняка из низин, и расчесывала длинные черные волосы. Папаша с грохотом запер дверь клетки за Энниной спиной – словно перекрыл прутьями весь свет и тепло.

Милка зажала нос и отвернулась. Натан легко вскочил на ноги.

– Ну здравствуй, человечка! – Последнее слово он выделил, и Энни показала язык.

Он подошел