Сказка о сердце города - Ирина Тень Страница 6

Лев кивнул, не задавая лишних вопросов. Он был похож на человека, который только что очнулся от долгого сна и не понимает, где находится, что его окружает. Его взгляд метался по мокрым фасадам, по шпилю собора, по облакам, но останавливался на её лице — как на единственном якоре в штормящем море.

Ева двинулась вдоль канала, выбирая узкие улочки, где меньше камер и прохожих. Она знала этот район как свои пять пальцев. Каждый поворот, каждый дворик, каждая чёрная лестница были ей знакомы с детства. Отец водил её здесь, учил чувствовать город, сливаться с ним, становиться частью его дыхания. Теперь эти знания пригодились как никогда.

Они завернули за угол у Дворцовой площади, прошли мимо огромного здания Главного штаба, колоннада которого в темноте казалась рядом исполинских статуй, и нырнули в арку, ведущую во внутренний двор. Здесь было тише. Вода стекала с водосточных труб, и в её шуме Ева слышала слабые отголоски Шепотов — старых, почти забытых. Этот двор помнил ещё императорских лошадей, стук копыт о брусчатку, и запах сена, который когда-то здесь хранили.

Она остановилась у неприметной железной двери, краска на которой облупилась ещё до войны, и достала из кармана старый ключ, висящий на медном кольце.

— Это убежище, — сказала она, поворачивая ключ в замке. — Отец оборудовал его для таких случаев. Маленькая квартирка в подвале, о которой никто не знает.

Дверь со скрипом открылась, и они ступили в темноту. Пахло сыростью, старой бумагой и машинным маслом. Ева нащупала выключатель, и слабая лампочка под потолком разгорелась, освещая маленькую комнату: стол, два стула, старый диван, книжные полки, заставленные папками, и в углу — электрический чайник, который казался анахронизмом среди этой уютной запущенности.

— Располагайся, — сказала она, стягивая мокрую ветровку и вешая её на спинку стула. — Чай будешь?

Лев стоял неподвижно, озираясь, и его лицо было напряжённым, как будто он боялся, что стены могут рухнуть на него.

— Я не знаю, — ответил он. — Я не помню, когда в последний раз пил чай. В корпорации мы использовали стимуляторы. Таблетки, чтобы не спать. Чай и все другое считалось слабостью.

Ева вздохнула, включила чайник. Он загудел, и гул заполнил тишину, которая давила.

— В таком случае, сейчас мы многое будем делать впервые для тебя. — Она достала из шкафчика жестяную коробку с заваркой, две треснутые кружки. — Начнём с чая. Это китайский, с жасмином. Мне подарил его один старый мастер из Шанхая, он утверждал, что этот чай открывает сердце. Может, тебе пригодится.

Она насыпала заварку, залила кипятком, и по комнате поплыл тонкий, цветочный аромат. Лев сделал шаг к столу, сел на скрипучий стул, и его пальцы, длинные и тонкие, легли на столешницу. Ева заметила, что они дрожат. Не сильно, едва заметно, но дрожат.

— Ты боишься? — спросила она, ставя перед ним кружку.

— Я не знаю, что такое страх, — сказал он. — Меня учили не испытывать эмоций. Это мешало работе. Мы носили специальные блокировщики в голове. Импланты, которые гасили чувства. Но когда я увидел тебя… они перестали работать.

Он поднял глаза, и в них Ева снова увидела ту самую искру. Только теперь она была ярче, почти осязаема.

— Ева, я должен тебе кое-что сказать. — Он отпил глоток чая, и его лицо изменилось — на секунду в нём мелькнуло удивление, как у ребёнка, который впервые попробовал сладкое. — Это… это вкусно. Я забыл, что такое вкус.

— Вот видишь, — улыбнулась она. — Ты уже возвращаешься. Чувства — это как мышцы, если их не использовать, они атрофируются. Но они всегда там, под кожей. Просто нужно дать им кислород.

Она села напротив, взяла свою кружку, и они сидели так в тепле, под звук дождя, который барабанил где-то наверху. Первое молчание было неловким, но потом оно стало естественным, как будто они знали друг друга сто лет.

— Расскажи мне про свою жизнь, — попросила Ева. — Как ты стал Стирателем?

Лев отставил кружку, сцепил пальцы.

— Я не помню своего детства. В корпорации говорят, что нас отбирают в специальных интернатах, с четырёх лет. Мы особые дети, у нас обнаруживают сильную эмпатию, способность слышать эмоции других. Эту способность потом переучивают, превращают в инструмент для обнаружения Шепотов. Мне говорили, что я избавляю людей от навязчивых страхов, от шума в голове. И я верил.

Ева смотрела на него, и в его глазах она видела не просто пустоту, которую он описывал, а что-то большее — боль, которую он пытался скрыть за ровным голосом. Она не перебивала его, хотя внутри неё всё сжималось от желания спросить: как можно было жить так долго без чувств? Но она молчала, давая ему пространство.

— Я помню один момент, — сказал он, и его голос стал тише, как будто он рассказывал что-то, чего никогда не рассказывал раньше. — Мне было, наверное, лет семь. Нас водили на тренировочную площадку. Там были старые здания, которые должны были снести. Нам показывали Шепоты — маленькие, слабые, которые ещё не успели окрепнуть. И нам говорили: «Вот ваша цель. Сотрите её.» Я смотрел на стену, и я слышал её. Она говорила мне о том, как здесь жила семья, как они ели по вечерам, как дети играли во дворе. Я не хотел стирать её. Но я должен был. Если бы я отказался, меня бы наказали. И я стёр её. Я слышал, как она закричала, а потом замолчала. И я почувствовал... ничего. Просто тишину.

Он замолчал, и его руки дрожали. Ева хотела коснуться его, но она знала, что сейчас это было бы неправильно. Ему нужно было договорить.

— Я думал, что это нормально, — сказал он, и его голос стал хриплым. — Я думал, что так и должно быть. Что я делаю мир лучше. Но потом, когда я вырос, я начал замечать, что другие люди чувствуют. Они смеялись, они плакали, они злились. А я нет. Я был пустым. И я понял, что это неправильно. Но я не знал, как это изменить.

Он поднял глаза на неё, и в его взгляде была такая боль, что у неё перехватило дыхание.

— А потом я увидел тебя, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я увидел тебя у Спаса, и я почувствовал что-то. Я не знал, что это, но я почувствовал. Я не мог тебя стереть. Я не хотел тебя стирать. Я хотел... я хотел быть рядом с тобой. Даже если я не знал, что это значит.

Ева сжала кружку в руках, и тепло разлилось по