Диагноз - Анюта Соколова Страница 41

Он вытащил из кармана купюру в пятьдесят валаров. Первым моим желанием было съязвить, затем я передумала. Забрала деньги и торопливо сбежала вниз. Вот так честно: мне платят — я служу! И не надеюсь ни на что большее.

До моего дома можно было дойти неспешным шагом за четверть часа, быстрым — минут за десять. Я добежала за семь. Жакет промок насквозь, по спине текли ручьи, в туфлях хлюпала вода. Разумеется, ни к какой Лили я не пошла: не в состоянии была слышать её ахи и охи. Она непременно спросила бы, как мне работается у некроманта, и что бы я ей рассказала? О том, что моя пресловутая работа — служить заменой любимой девушки?

Ключ от квартиры я зачем-то все эти дни носила с собой, как чувствовала, что пригодится. Вошла, включила свет, огляделась. После роскоши дома на Королевской площади скудность обстановки ужаснула. В комнате родителей обои совсем выцвели, паркет стёрся, мебель стыдливо разбежалась по тёмным углам, круглый коврик у кровати покраснел от стыда за свой жалкий вид. Моя спальня показалась полупустой: кроме продавленной тахты, узкого шкафа и расшатанного столика, в ней ничего не было, но раньше это не так бросалось в глаза. Давно следовало бы сделать ремонт, но я только этой весной рассчиталась с отцовскими долгами.

Переодеваться мне было не во что: все свои вещи я забрала с собой, а одежду родителей давно отдала в благотворительный фонд. Мокрые туфли я сняла и по студенческой привычке насовала туда газет, жакет пристроила на спинку стула. Вода с него капала на пол, пришлось сходить за тряпкой. Сама я завернулась в старенький плед с кровати и позволила себе то, чего не делала уже четыре года: позорно разревелась.

Плачь, Янира. Здесь никто тебя не увидит, никто не узнает о твоей слабости. А если закрыть глаза, то можно представить себя маленькой. Сейчас заворочается на своём диванчике дедушка, подойдёт и погладит меня по голове шероховатой рукой. Диванчик стоял у окна, на подоконнике жили дедушкины очки в резном футляре. Он тянул смуглую руку, щёлкал крышкой, доставал свои «стёклышки» и важно цеплял их на нос. Затем шуршал газетой и бормотал себе под нос: «Новая районная больница… славно, славно». Или: «В кинотеатре впервые покажут цветной фильм. Чудеса, да и только!»

Дедушка умер, когда я училась в восьмом классе. Родители даже не прислали мне телеграммы. Я приехала на каникулы и ничего не нашла: ни диванчика, ни футляра с очками, ни красивой лампы из цветного стекла, ни старого сундука с вещами. Мама сказала, что всё пришлось продать, чтобы оплатить похороны. Не знаю, насколько это было правдой. Лампу, очень похожую на дедушкину, я увидела в антикварном магазине, за неё просили семь тысяч. Сожалела я не о вещах, а о том, что у меня не осталось ничего на память о единственном человеке, которому я была небезразлична.

Говорят, если ребёнка не любить, из него вырастет сильная личность. Но в моём случае получилась просто дурочка, которая наивно тянется к малейшему знаку внимания. Обжигается, выстраивает броню и снова наступает на те же грабли. Меня пробрал озноб. Батареи в доме не работали, было не холодно, но зябко и сыро. На кухне я включила газ и поставила чайник. В шкафчике нашлось немного заварки, Агнес такую выбросила бы без сожаления.

Кухня выглядела самой обжитой. Здесь была новая плита, которую мне пришлось купить в кредит, когда сломалась старая: с газом шутки плохи. Тут висели золотистые занавески, которые в самый хмурый день создавали ощущение солнечного света. И здесь стояло огромное бабушкино кресло, которое я притащила из комнаты родителей. Бабушка умерла ещё до моего рождения, но кресло чудом уцелело, не иначе из-за своего потрёпанного вида. Драную обивку я спрятала под покрывалом и забиралась внутрь, как в гнездо.

Горячий чай я пила маленькими глоточками, дождь уютно стучал по подоконнику. Не хотелось ни о чём думать, особенно о том, что в особняк на Королевской площади мне придётся вернуться в любом случае. Обещания следует выполнять, даже если ты поняла, что совершила ошибку. Богатство обстановки не прельщало: роскошь приятна, когда это твоя заслуга. Как у Тери… Я закусила губу.

В какой момент всё пошло не так? Когда красавец-некромант Астер Винсент Риден превратился для меня в живого человека, которого уважаешь, которым восхищаешься? И что мне теперь делать с этими чувствами? Уйти нельзя, остаться невозможно. Чёртов Гюстав с его коварными планами, надеюсь, сейчас он довольно потирает руки!

В дверь позвонили. Я скривилась: Лили шестым чувством догадалась, что я дома, и меня ждёт допрос с пристрастием. Звонок раздался вновь. Ничего не попишешь, упрямства моей соседке было не занимать. Скинув плед, я открыла, как была: босая, в мокрой блузке и с влажными растрёпанными волосами. Открыла — и пожалела.

На пороге стоял Гюстав.

Глава 23

От растерянности я застыла, глупо хлопая ресницами. Будто невысокая изящная фигура в безукоризненном костюме цвета топлёных сливок была миражом, который рассеется, если хорошенько поморгать.

— Могу я войти? — мягко осведомился Гюстав.

— Конечно, проходите, — отмерла я. — Только у меня… э-э-э… очень скромно. Даже хуже, чем скромно. Совсем начистоту, «скромно» для моей квартиры — грубая лесть.

— Пустяки, — рассмеялся он. — Вы даже не представляете, Янира, в каких условиях я вырос! Ваша квартира показалась бы мне хоромами: здесь ведь не течёт крыша и не гниёт пол.

— Родители не всегда так жили, — попыталась я оправдаться. — Когда был жив мой дедушка…

Под пристальным взглядом тёмных глаз я сбилась и замолчала.

— Зачем вы пришли? — выдавила после паузы.

— Вы позволите мне сесть? — Гюстав кивнул в сторону кухни.

— Да, пожалуйста. Может, вы хотите чаю? — ляпнула я и покраснела. Предлагать свой чай после того, который готовит Агнес, смешно.

— С удовольствием выпью, — он направился на кухню, осмотрелся и безошибочно подвинул к себе табурет. — Это моя тщательно оберегаемая тайна — ностальгия по самой дешёвой заварке. Агнес