Сакура в его ладонях - Ника Летта Страница 41

Я испугалась собственного счастья.

Когда я сказала, что у нас будет ребёнок, Хару долго не отвечал.

Он сидел напротив меня за низким столиком, отгородившись от моих слов мыслями, куда я не могла за ним последовать. От сквозняка колебалось пламя лампы. Чай остывал. За стеной рассмеялись, хлопнула дверь, и больше никто не мешал нам слышать друг друга.

Я смотрела на его руки. Обычно волнение никак на них не влияло — Хару умел держать себя под контролем. Теперь большой палец размеренно тёр костяшку другой руки. Он повторял движение, пока кожа не покраснела.

Каждая следующая секунда без ответа давалась мне тяжелее предыдущей.

Я и сама боялась. Собственное тело уже вело себя непривычно: грудь стала чувствительнее, от запаха утреннего риса тошнило, а под сердцем росла пока невидимая тайна, уже успевшая изменить мою жизнь.

Мне хотелось услышать его радость раньше, чем страх начнёт говорить за нас обоих. Хотелось увидеть улыбку, почувствовать его прикосновение, получить хотя бы несколько слов.

— Это так плохо? — спросила я.

Хару вскинул голову.

— Нет.

Ответ вышел резким.

По его лицу я увидела другое: он был напуган.

— Тогда почему ты молчишь?

Хару набрал воздуха, однако с ответом медлил. Потом поднялся, обошёл стол и опустился передо мной на колени.

— Я думаю.

— О чём?

Он протянул руки и остановил их в нескольких сун от моего тела, ожидая разрешения.

Я кивнула.

Хару положил ладони мне на живот — ещё плоский, привычный, мой. Его прохладные пальцы чувствовались даже через тонкую ткань. По коже прошла дрожь. Он сразу начал убирать руки, но я накрыла их своими.

— Не надо. Останься.

Хару медленно выдохнул и опустил плечи. Наклонился ниже, остановившись возле самого живота, и долго смотрел туда, где пока невозможно было ничего увидеть.

По его лицу проходила целая будущая жизнь нашего ребёнка: первый плач, маленькие пальцы, сонное дыхание у груди, шаги по коридору, смех, боль, судьба.

— Я никогда ничего не умел удерживать, — произнёс он наконец.

Голос стал ниже.

— Воду — да. Дождь. Туман. Течение. С жизнью всё иначе.

Сейчас его слова звучали для меня странно.

Большой палец Хару едва сдвинулся под моей ладонью.

— А теперь мне дали сразу двоих.

Я провела пальцами по его волосам. У корней они оставались мягкими и влажными; даже человеческое тело не избавило Хару от этой вечной близости с дождём.

Он закрыл глаза под моей рукой.

Его пугал ребёнок лишь потому, что ребёнка можно потерять. Меня — тоже. И тогда руки, которыми Хару столько лет умел управлять водой, останутся пустыми.

— Не двоих, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

Я улыбнулась и переплела наши пальцы поверх живота.

— Нас всегда было больше, чем двое.

Хару задержал дыхание, затем наклонился и коснулся лбом моего живота с осторожностью молитвы, обращённой к тому, кто ещё только собирался прийти в этот мир.

Сквозь ткань чувствовалось его неровное дыхание.

— Тогда я научусь, — прошептал он.

— Чему?

Хару закрыл глаза.

— Удерживать не силой. Руками. Голосом. Домом. Всем, что у меня есть.

Я собиралась сказать, что этого достаточно, но Хару повернул голову и медленно поцеловал мою ладонь. Глаза защипало.

— Только останьтесь, — сказал он.

Просьба была обращена дальше меня — туда, где никто из нас не распоряжался будущим.

Мне показалось, сейчас он заговорит о давнем, о том, для чего человеческих слов всегда не хватало.

Хару лишь прижался лбом к моей ладони и выдохнул.

— Тогда я хотя бы попробую.

* * *

Лето 1910 года выдалось тяжёлым. В Йокогаме влажный воздух всегда приносил запах моря, но в тот год море чувствовалось повсюду.

Дожди затянулись. Реки поднимались. На улицах всё чаще говорили о разливах, затопленных дорогах, воде, подобравшейся к домам. Новости переходили от одного человека к другому, и с каждым пересказом тревоги становилось больше.

Хару говорил всё меньше. Он прислушивался к воде с тем вниманием, с каким другие ловили слухи о войне.

Однажды ночью я проснулась и увидела его у открытого окна. Дождь падал ровными струями, ветра не было. Хару сидел с прямой спиной и смотрел наружу, не отрываясь.

— Хару, — позвала я.

Он обернулся.

— Всё хорошо, — ответил он сразу.

— Значит, всё плохо.

Хару подошёл, сел рядом и взял меня за руку. Его ладонь была холоднее обычного.

— Вода поднимается.

— Мы уедем?

— Если придётся.

— Вы говорите так, словно можете спросить у неё разрешения.

По его лицу прошла знакомая печаль — та, что всегда появлялась, когда речь заходила о воде.

— Иногда мне кажется, — сказал он, — она помнит меня лучше, чем люди.

Спросить, что он имеет в виду, я не успела. В ту же ночь начались боли. Сперва слабые, затем всё сильнее. Дождь продолжал идти.

К утру улицы превратились в мутные каналы. Наш маленький дом неподалёку от лавки стоял там, где обычно грохотали портовые телеги и перекрикивались торговцы. Теперь все привычные звуки терялись в шуме воды.

Лавку пришлось закрыть. Нашу книжно-бумажную лавку в Йокогаме, которую Хару упрямо построил из расчётов, ссор, долгов и невозможной веры в собственный дом. Соседи перекрикивались из дверей. Одни переносили вещи на верхние полки, другие молились, третьи ругались. Каждый занимал руки хоть чем-нибудь, пока вода продолжала прибывать.

Хару помог мне подняться.

— Мы едем к повитухе.

Она жила дальше по улице, возле старого канала. Вода там уже добралась до нижних ступеней домов.

— По такой воде?

— Да.

Я посмотрела на Хару и увидела его страх. Он следил за каждым моим движением, держался рядом, проверял дорогу перед каждым шагом.

Дальше всё смешалось: чужие руки, крики, горячая боль, тяжёлое дыхание, мокрые половицы, вёдра, полотенца, женские голоса. Надо терпеть. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

За окном бушевала вода. Боль накатывала такими же волнами.

Хару не полагалось всё время находиться в комнате, поэтому его выводили. Через некоторое время он возвращался. Потом снова уходил и опять появлялся возле меня. Лицо у него побелело до цвета бумаги перед первым прикосновением чернил.

— Всё будет хорошо, — сказал он.

Я рассмеялась от боли, усталости и любви, потому что другого выхода для всего этого сразу не нашлось.

— Не говорите так, — прошептала я. — Это моя фраза.

Хару опустился рядом и взял меня за