Агент «Коршун» - Жозефина Лорес Страница 32

Это был удар по самой реальности. Глухой, низкий, вибрирующий гул, который разошелся по поляне, отразился от камней по краям и вернулся обратно, усиленный тихим эхом. Потом второй удар. Третий. Ритм родился сам собой — древний, первозданный, ритм сердца земли.

И дед запел.

Голос его был хрипловатым от возраста, но в нем была такая мощь, такая беспредельная глубина, что мне показалось, будто поет не человек, а сам лес, сама земля, само озеро. Он пел на языке, которого я давно выучил. Это был язык духов, язык ветра и воды, язык костра и камня.

Монотонный, неумолимый ритм бубна, вплетенн в шепот ветра в еще голых ветвях вторил его словам.

«Духи севера, духи юга,

Духи востока, духи запада!

Придите к огню, придите к кругу,

Услышьте голос старого шамана.

Я, седой как иней на скалах,

Я, чьи кости помнят холод зим,

Зову вас, могучие предки,

Сюда, где духи глядят глазами богов.»

Я сидел, завороженный, чувствуя, как с каждым ударом бубна, с каждым словом песни, мир вокруг начинает меняться. Воздух густел, становился тягучим, как мед. Краски выцветали. По краю поляны, из-за валунов, из леса пополз и стал подниматься туман. Ссерый, плотный, мерцающий изнутри бледными огнями. Он стелился по мху, закручиваясь воронками, медленно, но неотвратимо затягивая поляну в свое кольцо.

«Смотрите: стоит он, кровь моей крови,

Прямой как молодой кедр.

Его глаза уже видели духов,

Его сердце бьётся в ритме с лесом.»

Дед повернул голову в мою сторону, не открывая глаз. Его лицо было обращено ко мне, но я знал — он видит не меня. Он видит мою душу, мой дух, ту искру, что должна была сегодня разгореться в костер.

«Духи огня, духи воды,

Духи земли, духи воздуха —

Примите его, как приняли когда-то меня.

Дайте ему зрение, чтобы видеть незримое,

Дайте ему слух, чтобы слышать безмолвие.»

Ритм бубна участился. Дед бил в него теперь чаще, резче. Дым от костра, смешиваясь с туманом, закручивался в причудливые столбы. И в этом дыму, в этом тумане, начали проявляться фигуры.

Они выходили из леса, соскальзывали с валунов, поднимались из-под мха. Духи. Их было трудно разглядеть четко — они были сгустками света и тени, движения и цвета. Одни напоминали зверей: вот мелькнула тень с оленьими рогами, вот проползла змея, вот мелькнули горящие волчьи глаза. Другие были похожи на людей, но слишком высоких, слишком тонких, с лицами, скрытыми вуалью тумана. Третьи не имели формы вовсе — это были просто вихри энергии, искры, холодные или обжигающие.

Они начали двигаться. Медленно, в такт ударам бубна, они пошли по кругу, по краю поляны, постепенно сужая круг. Хоровод. Древний, как мир, хоровод духов.

Бубен гремел все чаще и громче.

«Вот моя сила — искра от костра,

Вот моя мудрость — следы на снегу.

Я вдыхаю — и выдыхаю в него

Силу ветра, что знает все тропы.

Пусть моя рука, дрожащая от лет,

Стучит в бубен — отмеряя мгновения.

Пусть моё знание, как река,

Перетечёт в него — наполнит душу.»

В этот момент один из духов — бесформенный сгусток темной, липкой энергии вдруг вырвался из хоровода и рванулся к центру, прямо ко мне. Но он не добрался. С шеста с оглушительным, яростным карканьем, сорвалась черная молния. Морриг врезался в духа с такой силой, что тот отлетел назад, рассыпая темные клочки «тумана». Ворон не отступил. Он бил клювом в смутное «лицо» сущности, рвал когтями. Он оторвал от него кусок и проглотил. Его карканье было не птичьим криком, а боевым кличем. Дух, шипя и извиваясь, отполз назад, включился в хоровод, и растворился в толпе других. Ворон сделал круг над поляной и вернулся на свой пост на шесте. Его перья были взъерошены, глаза горели холодным зеленоватым огнем. Он был не просто птицей. Он был стражем. Моим стражем.

Так повторилось несколько раз. Какие-то духи, видимо, не желавшие перемен, пытались прорваться, нарушить ритм. И каждый раз Морриг встречал их, отбрасывал, защищая круг. Хоровод убыстрялся, фигуры мелькали все быстрее, сливаясь в сплошное, мерцающее кольцо. Песня деда набирала силу, его голос гремел, уже не хриплый, а чистый и мощный.

«Духи-медведи, духи-волки,

Духи-вОроны и духи-олени —

Признайте его голос в темноте,

Отвечайте на его зов, как отвечали мне.

Он будет слушать шёпот трав,

Он будет читать знаки на камнях,

Он будет вести диалог с грозой

И находить путь в самых тёмных снах.»

Я сидел, и во мне все кипело. Ритм бубна отдавался в висках, в груди, в каждой клетке тела. Песня проникала внутрь, перестраивая что-то во мне. Я больше не мог просто сидеть и слушать. Моя рука сама потянулась к моему бубну, лежащему рядом на камне. Я взял его. И ударил костяшками пальцев.

Звук получился тихим, неуверенным по сравнению с гулом дедова бубна. Он влился в общий ритм. Я ударил еще раз. И еще. Сначала просто пытаясь попасть в такт. Потом — ощущая этот такт всем существом. Я закрыл глаза. Запрокинул голову, как дед. И запел. Не зная заранее слов, я просто позволял звукам складываться в слова. Это говорили эмоции: страх, надежда, готовность. Мой голос окреп, нашел свою ноту и сплелся с голосом деда в странную, могущественную гармонию.

«Вот, я передаю тебе бубен —

Не дерево и кожу, а голос мира.

Вот, я передаю тебе песню —

Не слова, а ключи от врат.»

Я открыл глаза. И увидел тем зрением, что и утром, но теперь в тысячи раз острее. Я увидел нас будто со стороны.

Мы с дедом сидели на камнях, а наши глаза… они изменились. Глаза были затянуты молочно-белой, мерцающей пеленой, сквозь нее мы смотрели не на свой мир, а на другой. Мы смотрели сквозь реальность. Видели суть вещей. Видели духов, пляшущих в хороводе. Видели нити, связывающие все со всем. Видели само время, текущее вокруг нас медленной, вечной рекой.

Дед закончил свою песню, сказанной не как напев, а как заклинание, как приговор, как благословение.

«Духи, примите его под свой покров.

Духи, направляйте его шаг.

Пусть он станет мостом между мирами,

Как стал им я, и как станут те, кто придёт после.

Свершилось.

Огонь принял его тень.

Ветер запомнил его запах.

Теперь он ваш, духи.

Теперь он — шаман.»

Последний удар бубна прозвучал как удар грома. И наступила тишина. Глубокая, абсолютная. Даже треск костра стих, будто огонь замер в