Сказка о сердце города - Ирина Тень Страница 3

На улице Восстания, где она жила, было оживлённо. Рынок у метро уже шумел, торговцы с тележками выкрикивали цены на яблоки и помидоры, пахло жареным луком и бензином. Ева шла по узкому тротуару, лавируя между прохожими, и каждый встречный оставлял в ней след. Вот женщина с коляской — её внутренний голос был усталым и тревожным: она думала о больном муже и о том, что лекарства дорожают. Вот студент с наушниками — он слушал рэп, но в глубине души мечтал о тишине и покое, о том, чтобы сбежать в деревню, где нет машин и интернета. Вот пожилой мужчина в сером пальто — он нёс в себе горечь потерянной любви, и эта горечь отдавалась кислым привкусом в воздухе вокруг него.

Ева привыкла к этому. Она не могла отключить свой дар, как не могла перестать дышать. Голоса людей, их эмоции, их тайны — всё это вплеталось в её сознание, как ещё один слой реальности. Иногда это было тяжело: слишком много боли, слишком много страха, слишком много одиночества. Но сегодня она чувствовала себя сильной. Сегодня была суббота, а по субботам они с Фёдором Марковичем принимали заказы от старых клиентов, которые верили, что её руки могут оживить любые часы.

Она повернула на Малую Морскую, и сразу стало тише. Улица здесь была узкой, вымощенной булыжником, который блестел от недавнего дождя. Дома по обе стороны стояли плечом к плечу, фасады их украшали вычурные балконы с коваными решётками, и в каждой решётке, как знала Ева, жил свой Шепот. Вон тот балкон, что на третьем этаже, помнил декабристов: на нём стоял молодой офицер и смотрел на закат, зная, что завтра его казнят. А вон тот, с облупившейся лепниной, хранил историю о том, как в двадцатые годы здесь собирались поэты, и один из них прочитал стихи, от которых заплакала даже консьержка.

Она подошла к зелёной двери, почти скрытой за густыми кустами сирени, и достала ключ. Замок щёлкнул, приветствуя её, и Ева шагнула в полумрак. Лестница была старой, с деревянными перилами, и каждая ступенька сообщала ей новость: кто-то поднимался, кто-то спускался, кто-то нес тяжёлый груз, а кто-то просто стоял и плакал. Она остановилась на втором этаже, перед дверью, на которой висела выцветшая табличка: «Часовая мастерская Камов».

Внутри было тепло, и пахло маслом, деревом и старыми пыльными механизмами. Ева любила этот запах больше всего на свете. Он был запахом времени, которое можно потрогать, запахом вечности, которая помещается в маленькую коробочку с циферблатом.

— Фёдор Маркович, я пришла! — крикнула она, закрывая за собой дверь.

Из глубины мастерской донеслось ворчание. Старик сидел за верстаком в своей привычной позе — ссутулившись, с лупой на лбу, и копался в недрах старых настенных ходиков, которые, судя по всему, не желали идти.

— Опять ты на своей электрической плите себе кофе сварила? — проворчал он, не оборачиваясь. — Я же говорил, чайник на плите, нормальный, чугунный. Электричество — это не для нас.

— Фёдор Маркович, чайник ваш кипит два часа, — улыбнулась Ева, снимая куртку. — Я же вам сто раз говорила, надо новый покупать.

— Новый — не старый, — отрезал старик. — В старых вещах душа есть, а в новых — только пластик и схемы, которые через год сгорают. Ты вот, Ева, что скажешь про эти ходики? Вторую неделю бьются, а идти не хотят.

Ева подошла, заглянула через плечо Фёдора Марковича. Часы были немецкими, конца девятнадцатого века, с деревянным корпусом, покрытым тёмным лаком. Она коснулась шестерёнок пальцами, и механизм отозвался — слабым, едва уловимым звуком, похожим на вздох.

— Они боятся, — сказала она тихо. — Они помнят ту ночь, когда их хозяин ушёл на войну и не вернулся. Каждый раз, когда маятник качается, они вспоминают, как жена его плакала. Им грустно, Фёдор Маркович.

— И что же делать? — Старик снял лупу, повернулся к ней. Его глаза, выцветшие и голубые, смотрели с вниманием. — Ты же умеешь с ними говорить. Скажи им, чтобы не грустили, что хозяин вернулся, что он просто задержался.

Ева засмеялась, но в смехе её была печаль.

— Так не работает, Фёдор Маркович. Часы не обманешь. Они помнят всё, и память для них — это не груз, а суть. Единственное, что можно сделать — немного смазать механизм и поставить новый маятник. Но грусть останется. Она уже часть их хода.

— Тогда пусть остаётся, — решил старик. — Грусть — тоже жизнь. Важно, чтобы шли.

Он подвинул к ней коробку с инструментами, и она принялась за работу. Её руки двигались быстро и уверенно, потому что она делала это тысячу раз. Она знала каждую пружину, каждый винтик, каждый зубчик. Для неё часы не были просто механизмом — они были рассказчиками. Когда она чистила старые швейцарские ходики, они пели ей о Швейцарии, о горах и о том, как слышался звон коровьих колокольчиков. Когда она работала с советскими «Победой», они рассказывали о космосе, о Гагарине, о том, как вся страна затаила дыхание, глядя на чёрно-белые экраны.

Так прошло несколько часов. В мастерскую заходили клиенты: пожилая дама с разбитым будильником, молодой человек с дедушкиными карманными часами, которые остановились ещё в восьмидесятых, и даже подросток с электронными японскими, которые показывали непонятные иероглифы. Ева принимала их, слушала их истории, и каждые часы она брала в руки, как ребёнка, и угадывала их боль.

— Вот эти, — сказала она Фёдору Марковичу, когда последний клиент ушёл. — Они из Японии. Хозяин их привёз из Токио, они видели, как цветёт сакура, и теперь скучают по розовым лепесткам.

— А ты, Ева, — сказал старик, откидываясь на спинку стула, — ты когда-нибудь скучала по чему-то, чего не видела?

Ева задумалась. Взяла кружку с остывшим кофе, отпила глоток. Горько. Она всегда забывала добавить сахар.

— Скучала, — ответила она после паузы. — По голосу отца. По голосу, который я перестала слышать, когда он исчез. Иногда мне кажется, я слышу его в шуме дождя или в гуле ветра, но это не он. Это просто вода или воздух.

Фёдор Маркович нахмурился, подошёл к ней и положил сухую, морщинистую ладонь на её плечо.

— Твой отец, Ева, был самым сильным Чтецом, которого я знал. Он слышал город даже там, где другие слышали только тишину. Он ушёл, потому что должен был защищать нас. Он знал, что Стиратели идут, и