Не стучите по артефакту! - Андрей Куняев Страница 3

Я покивал молча. Сказать домовому мне было нечего.

— Он и чай перестал пить, — добавил Кузьмич обвинительно. — Раньше всегда чайник кипятил. А под конец — нетути. Холодный чайник стоял.

Я ещё раз кивнул. Ну что тут скажешь?

Мы долго сидели с Кузьмичом молча, думая каждый о чём-то своём. Дневной свет за окном потихонечку угасал, в мастерской становилось сумрачно, и только глаза домового поблёскивали двумя угольками.

Я поднялся и включил свет. Нашёл ведро, тряпку и веник.

— Так ты взаправду надолго приехал? — недоверчиво удивился Кузьмич.

Голос был по-прежнему ворчливый, колючий, но было понятно уже, что домовой очень соскучился по людям и глубоко в душе очень рад мне.

Намочив тряпку, я первым делом стёр пыль с верстака. Под ней проступило старое тёмное дерево, отполированное руками трёх поколений. Тёплое на ощупь, даже как будто живое.

— Насовсем я приехал.

Кузьмич фыркнул громко, презрительно, будто я сморозил глупость.

— Ага. Насовсем он приехал, как же. Все так говорят. А потом молоко скиснет — и нету вас. — Он сполз с полки, кряхтя, отряхнул невидимую пыль со штанов. — Тут ремонта на год. Оборудование село, руны поплыли.

— Ремонт начну прямо завтра, — пообещал я.

— За-автра, — проворчал домовой и добавил совсем тихо, так что я едва расслышал: — Лучше бы завтра молока принёс свежего.

— Будет тебе молоко, Кузьмич. Утром. А сейчас надо заняться порядком. Как мне тут спать, в такой-то пыли?

Домовой не ответил, да я пока и не ждал от него никакой помощи.

Подошёл к стеллажу и начал уборку с верхней полки. Методично, как учили отец с дедом. И порядок наводил, и проверял, где какой инструмент лежит.

Ещё один рунный резец обнаружил в фетровом чехле, замотанном бечёвкой. Костяная рукоять потемнела, но цела — ни трещины. И сталь хорошая, родовая.

Потом нашёлся набор щупов-диагностов. Семь штук, в потёртом кожаном свёртке с петлями. Наконечники окислились, мана сквозь них пойдёт с шумом, как вода сквозь ржавую трубу. Лишь шестой, самый тонкий, для рунных капилляров — живой и чистый, будто вчера из лавки.

Мерный кристалл на маноёмкость лежал на средней полке в коробочке с ватой. Достал его и сразу увидел трещину, что шла наискось через всю грань.

Сердце ёкнуло: таким без калибровки мерить, что с кривой линейкой дом строить.

Но приложил кристалл к щупу, погонял по контуру капельку остаточной маны из собственного пальца, и кристалл откликнулся ровно. Калибровку он всё-таки не растерял.

— Это дед его уронил, — неожиданно возник за спиной Кузьмич.

Я улыбнулся и продолжил протирать и разбирать полку. Не выдержал Кузьмич, включился в работу. Будет ему завтра парное молоко.

Паяльник обнаружился на нижней полке, в самом углу. Старый, ламповый, с серебряным жалом. Дед мне на него в детстве даже дышать не давал.

Я воткнул шнур от паяльника в сеть, и через минуту жало налилось теплом. Работает!

Вот так, за уборкой, я дошёл до самой нижней полки. И там, за коробкой с бракованными кристаллами и мотком медной проволоки, обнаружил небольшой деревянный ящик тёмного дерева с латунными уголками.

На крышке была вырезана монограмма: «И. Т.». Иван Тихонов. Дед.

Я повертел ящик в руках, попробовал открыть крышку, но ничего не вышло. Ящик был заперт, да ещё и особым ключом. Дед такое любил: закрыть и зачаровать.

— Кузьмич! — позвал я. — А где ключ?

Домовой вдруг настороженно насупился.

— Потерялся ключ, — буркнул он, глядя в сторону. — Не знаю, куда это он мог деться. Давно дело было, забыл всё.

Вот оно, значит, как. Всё ещё не доверяет мне, значит, Кузьмич. Секреты у него от меня… Ладно. Потом разберусь.

Я поставил ящик на место.

Кузьмич облегчённо засопел и принялся вытирать с полки несуществующую пыль.

Я почесал щёку с уже пробивающейся щетиной. Ну-с, подведём первые итоги.

Резец заточить — это час работы, да и не всякий заточишь в домашних условиях. Мда…

Три хороших щупа… Их хватит на диагностику самого простого: холодильники, чайники, утюги.

Кристалл рабочий, мерить можно, осторожно, с поправкой на трещину.

Паяльник — настоящее золото, такого теперь не делают.

Плюс мои рунные отвёртки.

На базовый ремонт — на то, чтобы прокормиться, — этого хватит. Не разгуляешься, но и с голоду не помрёшь.

А вот диагностический стол… С ним-то что делать?

Обернулся к столу — стоит у дальней стены, мёртвый, тёмный, рунная плита затянута пылью, индикаторы погасли. Без диагностического стола мне было никак нельзя. Если поломка простая, руками да щупами причину найду. А в сложном буду тыкаться вслепую, гадать, по чём зря.

— Стол надо починить первым! — сказал я вслух.

Кузьмич презрительно шмыгнул носом.

— Эк размахнулся, — проворчал он. — На что ремонтировать-то будешь? Денег-то нетути. Я ж считать обучен. Я при Иване весь приход-расход в уме держал, пока он бумажки терял. За один твой гравёр — пол-лавки у Морозовых купить можно.

— Да знаю я, знаю.

Я не стал спорить с Кузьмичом. Спорить с домовым о деньгах — всё равно что спорить с весами о собственном весе. Они правы, и от этого не легче.

— Ничего, начнём с того, что есть, — ответил я. — Наведём чистоту. Что-то заработаем и починим стол. Ну да, не сразу, конечно, починим, но со временем всё получится.

Чтобы слова не звучали пустой бравадой, я снова взялся за тряпку.

За спиной стало подозрительно тихо.

Я решил было, что Кузьмич обиделся и ушёл дуться в свой угол. Но потом вдруг в углу зашуршало что-то и стукнуло.

Я оглянулся. Оказывается, это домовой вернулся с веником из ивовых прутьев.

Не глядя на меня, он молча взялся мести от угла к порогу. Я хмыкнул и тоже углубился в уборку.

Так мы с ним и работали — я наверху, он внизу. Тряпка скользила по дереву, веник шуршал по полу, и эти два звука дружно сходились где-то посередине мастерской.

За окном постепенно синело, потом загустело до фиолетового.

На стекле зажглись отражения двух ламп — нашей и чужой, той, что стояла через дорогу. В Зелёной Аптеке